Роберт Силверберг 
Умирая в себе. Книга черепов

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=55542957
«Умирая в себе. Книга черепов : [сборник : перевод с английского] / Роберт Силверберг»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-122078-5
Аннотация

Роберт Силверберг – Грандмастер фантастики, обладатель 6 «Небьюл», 5 «Хьюго», 8 «Локусов» и еще десятка разнообразных наград. Первый рассказ опубликовал в 19 лет, а в 21 год завоевал «Хьюго» как наиболее многообещающий молодой автор. Нередко в одном номере журнала «Amazing Stories» или «Fantastic» появлялись несколько его рассказов под разными псевдонимами, которых у него было больше трех десятков.
В ранний период своего творчества Силверберг стремился охватить как можно большую читательскую аудиторию, не пренебрегая ни одним из жанров – писал научпоп, детективы, эротику. В 1967–1976 годах он полностью сосредоточился на фантастике, заслужив любовь как почитателей твердой НФ, так и фэнтези-саг (цикл «Маджипура»).
«Умирая в себе» – роман, удостоенный мемориальной премии Джона Кэмпбелла, – повествует о нелегкой судьбе телепата, пытающегося смириться с особенностями своего дара. Экстраординарные способности постепенно разрушают доброго и чуткого Дэвида, пожирают его личность.
Во втором романе, «Книга черепов», компания студентов отправляется в путешествие по пустыне с целью проникнуть в заповедное Братство Черепов и раскрыть секрет бессмертия, которым, по слухам, обладают таинственные члены затерянного в аризонской глуши культа. Для этих парней бессмертие – весьма привлекательная игрушка, вот только не слишком ли дорогую цену придется заплатить за обладание ею?

Роберт Силверберг
Умирая в себе. Книга черепов

Умирая в себе

Глава 1

Что ж, пора снова двигаться в центр, в университет, чтобы подзаправиться долларами. Мне не так уж много и требуется на прокорм – баксов двести в месяц. Но запасы поистощились, и я не решаюсь снова занимать у сестры. А студентам вскоре сдавать первые сочинения за семестр. Это надежный бизнес. Вот и подоспела пора мобилизовать утомленный до изнеможения мозг Дэвида Селига. В это прекрасное золотое осеннее утро у меня, быть может, получится набрать заказов долларов на семьдесят пять. Воздух чистый, живительный, высокое давление вытеснило из Нью-Йорка сырость и туман. В такую погоду моя хиреющая сила расцветает снова. Итак, отправимся, ты и я, как только утро прогонит тьму с небес, на метро, на станцию «Бродвей». Приготовьте билеты, пожалуйста!
Ты и я. А кому я, собственно, это говорю? Я же собираюсь ехать в центр в полном одиночестве. Ну конечно, я обращаюсь к самому себе, а также к тому существу, которое живет во мне, прячется в своей губчатой норе и шпионит за ничего не подозревающими смертными. Этот внутренний монстр, этот доносчик – живая моя боль. Но умрет он, видимо, раньше меня. Йейтс однажды написал диалог души и тела, почему бы не сделать того же и Селигу, который раздвоился так, как бедному глупенькому Йейтсу и не снилось. Я имею в виду уникальный и губительный талант, поселившийся в черепе Селига подобно непрошеному гостю. Почему бы не описать? Так идем же вместе, ты и я. Через холл. Нажмем кнопку. Войдем в лифт. В нем пахнет луком. Эти крестьяне, эти роящиеся пуэрториканцы, они повсюду распространяют свой характерный запах. Соседи мои. В общем, неплохие люди. Мне они нравятся. Вниз! Вниз!
Сейчас 10.43 по нью-йоркскому времени. Средняя температура в Центральном парке – 57 градусов. Влажность – 29 %, на барометре 30.30 и прослеживается тенденция к падению. Ветер северо-восточный, 11 миль в час. По прогнозу ясное небо и солнечно днем, вечером и завтра утром. Вероятность осадков сегодня равна нулю, завтра – 10 процентов. Показатель качества воздуха выше среднего. Дэвиду Селигу 41 год. Высоковат, худощавая фигура холостяка, который сам себе готовит скудную пищу. Обычное выражение лица – недовольно-озадаченное. Немного щурится. В своей темно-синей джинсовой куртке, тяжелых башмаках и полосатых брюках по моде 1969 года он выглядит чрезвычайно молодо, по крайней мере фигурой; в целом же он похож на человека, сбежавшего из закрытой лаборатории, где занимаются тем, что сажают лысоватые головы людей зрелого возраста на тела подростков. Как это произошло? С какого времени начали стареть его лицо и прическа?
Обвисший кабель насмешливо скрипит, когда Селиг выходит из своей двухкомнатной квартиры на 12-м этаже. Пожалуй, этот ржавый кабель старше, чем он сам. Он-то 1935 года рождения, дом же построен, вероятно, в 1933-м или 1934-м, во времена достопочтенного мэра Фиорелло Ла-Гардия. Но, может быть, и позже, перед войной, во всяком случае. (А помнишь 1940 год, Дэвид? Тебя тогда взяли на Всемирную выставку.) Так или иначе, здания потихоньку стареют. А что не стареет?
Лифт со скрипом останавливается на седьмом этаже. Даже прежде чем открывается покорябанная дверь, я ощущаю трепетную дрожь живого испанского ума. Конечно, ошибиться трудно, лифт ожидает молодая пуэрториканка – в доме их полно, а мужья в это время на работе. Но я и так был уверен, что улавливаю ее психическую эманацию, а не просто играю в отгадки. Все в точности. Она мала ростом, смугла и уже не на первом месяце беременности. Я могу различить два нервных сигнала: живое как ртуть излучение ее собственного сознания и тупые, туманные позывы плода, примерно шестимесячного, запертого в ее вздутом животе. У женщины плоское лицо, широкие бедра, маленькие блестящие глаза и вытянутые губки. Второй ребенок, грязная девочка лет двух, держит мать за палец. Она хихикает, а мать, входя в лифт, приветствует меня настороженной улыбкой.
Они становятся ко мне спиной. Напряженное молчание. «Буэнос диас, сеньора, – мог бы сказать я. – Прекрасный день, мэм, не правда ли? Какое у вас прелестное дитя». Но я молчу. Я с ней незнаком. Она похожа на всех других, живущих в этом доме, даже умственная продукция у нее стандартная, неиндивидуальная: в голове бананы, рис, выигрыши в еженедельной лотерее, а вечером телевизор. Тупая сука; но – она человек, и мне она нравится. Как ее зовут? Альтаграсия Моралес, Амантина Фигероа, Филомена Меркадо? Люблю испанские имена. Чистейшая поэзия. Сам я вырос среди пухленьких глуповатых девиц по имени Сандра Винер, Беверли Шварц, Шейла Вайсброд. Мэм, может быть, вы миссис Иносенсия Фернандес? Или Кладомира Эспиноза? Или Бонифация Колон? А может быть, Эсперанса Домингес? Эсперанса, Эсперанса! Я люблю вас, Эсперанса! – звучит в моей груди вечно. (На Рождество я был на бое быков в Эсперанса Спрингс, штат Нью-Мексико. Останавливался там в «Холидей Инн». Нет, я дурачусь.) Ну вот и нижний этаж. Делаю шаг вперед, чтобы открыть дверь. Милая тупая беременная чикита даже не улыбается мне, выходя из лифта.
Теперь в метро, хип-хоп, один длинный прогон. В нашем отдаленном квартале линия еще наземная. Прыгая через щели, грохочу по ступенькам, вбегаю на станцию, ничуть не запыхавшись, – результат правильной жизни. Простая диета, не курю, пью немного, никаких кислоток и травок, никакой спешки. Станция в этот час почти пуста. Но я сразу же слышу набегающий грохот колес, лязг металла по металлу, и одновременно с севера на меня накатывает мощный поток мыслей целой фаланги мозгов, упакованных в пяти-шести вагонах. Души всех пассажиров, спрессованных в единую массу, разом наваливаются на меня. Масса эта подрагивает, как студнеобразные сгустки планктона в неводе, образуя один сложный организм. Но когда поезд въезжает на станцию, я уже могу выхватить разрозненные выкрики, яростные порывы желаний, вопли ненависти, угрызения совести, выделяющиеся из неясной общности, как отдельные мотивы из симфонии Малера. Сегодня восприятие у меня очень сильное. Я многое улавливаю. Определенно – лучший день на этой неделе. Возможно, причиной тому низкая влажность. Но не думаю, что снижение моих способностей прекратилось. Когда я начал лысеть, был у меня счастливый период, показалось, что процесс разрушения остановился, даже началось улучшение – над голым лбом появились новые темные пряди. Но после краткого всплеска надежды я пришел к убеждению, что никакого чудесного возрождения нет, волосы заново не вырастают. Был некий прилив гормонов, но потом все стало на свои места и шевелюра возобновила отступление. Так и в данном случае. Твердо знаешь, что в тебе что-то умирает, приучаешься не доверять мимолетному оживлению. Сегодня способность моя могуча, я отчетливо различаю все, а завтра не будет ничего, кроме мучительно-невнятного бормотания.
Во втором вагоне я нахожу место в углу, усаживаюсь и открываю книгу в ожидании прибытия в центр. Я перечитываю «Моллой умирает» Беккета. Эта вещь прекрасно подходит к моему настроению, к постоянному сожалению о самом себе, к которому, как вы могли заметить, у меня имеется определенная склонность.
«Время мое ограничено, – читаю я. – Ограничено потому, что в один прекрасный день, когда природа будет улыбаться, мученье отзовет свои черные когорты, печаль уйдет навеки. Положение мое поистине затруднительно. Какие прекрасные вещи, какие прекрасные мгновения я теряю из-за страха, страха повторить старые ошибки, страха не успеть вовремя. Я боюсь веселиться, и все ради последнего часа, исполненного страдания, бессилия и ненависти. Много есть форм, где неизменное ищет освобождения от бесформенности».
О да, добрый Сэмюэл, у него всегда найдется одно-два слова унылого утешения.
Где-то в районе 180-й улицы я поднимаю глаза и вижу напротив, наискось от себя девушку, которая явно меня изучает. На вид ей лет двадцать с небольшим, внешне болезненная, но приятная: длинные ноги, маленькая грудь, копна рыжих волос. У нее тоже книга. Я прочел заглавие на обложке – «Улисс». Однако она не читает, книга лежит у нее на коленях. Почему она смотрит на меня? Я ее заинтересовал? Пока что я не проникал в ее мозг. Войдя в поезд, я автоматически застопорил прием – этой штуке я научился еще в детстве. Если бы я не изолировал себя от рассеянного шума в поездах или иных людных местах, я вообще не смог бы сосредоточиться ни на чем. И сейчас, не стараясь уловить сигналы ее мозга, я пробую угадать, что она думает обо мне. Я часто играю сам с собой в такую игру. Наверное, у нее такие мысли: «Как интеллигентно он выглядит… Должно быть, много страдал, его лицо гораздо старше, чем тело… В глазах его нежность, взгляд такой печальный… поэт, учитель… Ручаюсь, он очень чувственный… всю свою любовь вкладывает в физический акт, в слияние… А что он читает? Беккета? Да он поэт, он писатель… может, из знаменитых… Но я не должна быть слишком активной. Напористость его оттолкнет. Застенчивая улыбка – вот что привлечет его… Шаг за шагом… Я приглашу его на обед…»
А затем, проверяя точность своей интуиции, я настраиваюсь на волну ее мозга. Сперва никакого сигнала нет. Проклятье, моя убывающая сила опять подвела меня! Но вот она все-таки возвращается, сначала слышен низкий гул размышлений всех пассажиров, а затем прорезается и явственный тон души девушки. Что же я узнаю? Думает она о классе карате на 96-й улице, куда собралась пойти сегодня… У нее любовь с инструктором, рябым и смуглым японцем. Они встретятся вечером. Сквозь ее мозг проплывает воспоминание о запахе сакэ и о могучем нагом теле, навалившемся сверху. Обо мне там нет ничего. Я только часть фона, наравне со схемой линий метро над моей головой. Я замечаю, что у девушки действительно появляется застенчивая улыбка, но как только она видит, что я уставился на нее, улыбка сразу же исчезает. О Селиг, твой эгоцентризм всякий раз подводит тебя. Возвращаюсь к своей книге.
Поезд томит меня довольно долго непредвиденной стоянкой в тоннеле севернее 137-й улицы; затем он наконец трогается и доставляет меня на 116-ю, к Колумбийскому университету. Выхожу на дневной свет. В первый раз по этой лестнице я взобрался четверть века тому назад, в октябре 1951 года, испуганный выпускник средней школы, прыщеватый и коротко остриженный, приехавший из Бруклина для собеседования. В главном здании университета – вот так-то! – со мной разговаривал ужасно уверенный, зрелый, матерый экзаменатор, ему было добрых 24 года, а может быть, и 25. Как бы то ни было, меня приняли в колледж. А затем я стал бывать на этой станции метро ежедневно, начиная с сентября 1952 года, пока наконец не ушел из дому и не поселился ближе к кампусу. Раньше здесь находился старый металлический павильончик для спуска в подземный переход, расположенный между полосами движения, и студенты, эти рассеянные умы, погруженные в Кьеркегора, Софокла и Фицджеральда, всегда перебегали дорогу перед машинами, отчего многие гибли. Сейчас павильон снесли, выходы из метро расположены рациональнее, на боковых дорожках.
И вот я иду по 116-й улице. Справа широкий газон Южного поля, слева невысокие ступени, ведущие к Нижней библиотеке. Я еще помню, когда Южное поле было спортивной площадкой в центре кампуса – бурая грязь, дорожки, изгороди… На первом курсе я играл здесь в софтбол. У нас были шкафчики в гимнастическом зале, мы там переодевались, а затем в тапочках, майках, обтрепанных шортах, чувствуя себя просто голыми среди прочих студентов в форме или комбинезонах, мчались вниз по бесконечной лестнице на Южное поле, чтобы часочек побегать на свежем воздухе. Я считался хорошим игроком. Не за мускулы, а за быстроту реакции и верный глаз. У меня ведь было преимущество: я мог угадывать, что на уме у подающего. Вот он стоит и думает: «Этот парень тощий, он не ударит как следует, дам-ка я ему повыше да посильнее», а я уже готов принять такой мяч, отбить налево и перебежать, прежде чем кто-нибудь понял, что произошло. Противник пробовал менять тактику, но я перемещался безошибочно, встречал низкий мяч, начинал двойную игру. Конечно, это был только софтбол, но мои сокурсники, увальни, не могли толком и бегать, не говоря уже о чтении мыслей. Я наслаждался неофициальной репутацией выдающегося атлета и позволял себе в мечтах стать игроком средней линии у «Доджеров». Помните «Доджеров» из Бруклина?
А когда я был на втором курсе, Южное поле превратили в прекрасный зеленый парк, рассеченный мощеными дорожками. Это было сделано в честь 200-летия университета в 1954 году. Боже, так давно… и я старею… «Я старею. Засучу-ка брюки поскорее… Я слышал, как русалки пели, теша собственную душу. Их пенье не предназначалось мне.

Поднявшись по ступенькам, я усаживаюсь примерно в пятнадцати футах от бронзовой статуи alma mater. Здесь мое пристанище в хорошую погоду. Студенты знают, где меня найти, и, когда я прихожу, слух распространяется быстро. Есть еще пять или шесть человек – в основном безденежные студенты, но я – самый быстрый и надежный, у меня есть поклонники. Сегодня, однако, бизнес начинается неудачно. Я сижу уже минут двадцать, беспокоюсь, поглядываю в Беккета, смотрю на статую. Несколько лет назад какой-то радикал бомбой проделал дыру в ее боку, но сейчас не видно никакого следа. Помню, тогда я был шокирован, а затем шокирован тем, что был шокирован – почему это я должен возмущаться из-за тупой и глупой статуи, символизирующей тупую школу? Когда это было? В 1969-м, кажется? Ну да, во времена неолита.
– Мистер Селиг?
Надо мной нависает огромный черный молодец. Широченные плечи, круглые щеки, невинные глаза. У бедняги чрезвычайные трудности. Он записался на курс общей литературы и должен срочно сдать сочинение о Кафке, которого он, конечно, не читал. (Сейчас футбольный сезон, сам он полузащитник и очень занят.) Я называю свои условия, он сразу соглашается. Пока он стоит рядом, я бегло зондирую его мысли, чтобы оценить знания, словарный запас, стиль. Парень умнее, чем выглядит. В большинстве все они такие. Вполне могли бы сами писать свои сочинения, будь у них время. Я делаю для себя заметки, записываю впечатления, и он удаляется осчастливленный. Торговля – дело живое. Этот пришлет брата-студента, тот пошлет друга, друг пошлет кого-то из своих сокурсников, цепочка будет все удлиняться, веночек – сплетаться, и в результате однажды рано утром окажется, что я получил все заказы, которые способен выполнить. Я знаю свои возможности. Так что все в порядке. Две или три недели я буду есть регулярно, мне не придется терпеть снисходительность собственной сестры. Джудит будет рада не слышать обо мне… Теперь домой, начнем духовную жизнь. Я хорош – красноречив, серьезен, глубок – на уровне второго года обучения – и могу варьировать стиль. Я проходил литературу, психологию, антропологию, философию и прочие гуманитарные предметы. Благодарю Бога за то, что сохранились мои курсовые работы: даже двадцать лет спустя на них можно зарабатывать. Я беру три с половиной доллара за машинописную страницу, иногда больше, если мысли клиента выдают мне, что у него есть деньги. Гарантируется оценка не меньше, чем «Б+». Если хуже, платы не беру. Но брака у меня не было еще ни разу.

Глава 2

Дэвиду было тогда семь с половиной лет, он доставлял очень много хлопот своему учителю, и его решили послать для обследования к школьному психиатру – доктору Гиттнеру. Школа, расположенная на тихой зеленой улице в парковой зоне Бруклина, была дорогая, частная с ориентацией социалистически-прогрессивной и некоторой склонностью к марксизму, фрейдизму и джон-дьюизму, и психиатр, специалист по отклонениям у детей среднего класса, за особую плату по средам вдумывался в суть обыкновенных детских проблем. На этот раз подошла очередь Дэвида. Родители, разумеется согласились, их очень заботило поведение ребенка. Все говорили, что мальчик у них необыкновенный, развит не по годам, читает как двенадцатилетний, взрослые только-только не пугались его смышлености. Но в классе он грубил, не слушался, никого не уважал. Школьные знания, безнадежно элементарные, были для него отчаянно скучны. Дружил он только с неудачниками и обращался с ними жестоко. Большинство детей ненавидели Дэвида, учителя боялись его непредсказуемости. Однажды он перевернул огнетушитель в коридоре, чтобы посмотреть, будет ли тот разбрызгивать пену. Разумеется, огнетушитель сработал. Он часто приносил в класс полосатых змеек и на уроке пускал их ползать по полу, передразнивал всех учеников и даже учителей, весьма, надо сказать, похоже.
– Доктор Гиттнер хочет поговорить с тобой, – сказала ему однажды мать.
Дэвид заупрямился, придравшись к фамилии психиатра.
– Гитлер? Гитлер? Я не хочу разговаривать с Гитлером!
Дело было в конце 1942 года. Каламбур напрашивался сам собой.
– Гитлер хочет познакомиться со мной? Не хочу! Не буду! Я боюсь Гитлера.
– Не Гитлер, Дэвид. Гиттнер, Гиттнер, через букву «н», – уговаривала мать.
В конце концов Дэвид отправился в приемную психиатра, и, когда тот добродушно улыбнулся, здороваясь, мальчик выбросил вперед руку и гаркнул: «Хайль!»
Доктор Гиттнер терпеливо усмехнулся. Вероятно, эту шутку он слышал тысячи раз.
– Ты ошибся, – сказал он. – Я – Гиттнер, через букву «н».
Он был крупным мужчиной с длинным лошадиным лицом, высоким покатым лбом, мясистыми губами. За очками без оправы сверкали водянисто-голубые глаза. Кожа у него была мягкая, розовая. Он все время улыбался и старался выглядеть дружелюбным, этаким старшим братом, но Дэвид чувствовал, что это братское дружелюбие искусственное, сплошное притворство. Нечто подобное он ощущал у многих взрослых; они старательно улыбались, но про себя думали: «Экий скверный ребенок, гаденыш вонючий!» Даже его отец и мать иногда думали такое. Он не понимал, почему в лицо взрослые говорят одно, а про себя думают совсем другое, не понимал, но привык и принимал как должное.
– Сейчас мы с тобой поиграем, – сказал доктор Гиттнер. Он извлек из кармана пластиковый шарик на металлической цепочке, показал его Дэвиду, затем нажал на цепочку, и шарик распался на восемь или девять кусочков разного цвета. – Теперь следи внимательно за тем, как я буду их собирать. – Его толстые пальцы умело составили шарик, после чего он рассыпал его снова и протянул через стол Дэвиду. – Твоя очередь. Сумеешь?
Дэвид запомнил, что доктор начал с белого кусочка, похожего на букву «Е», потом взял синий вроде буквы «D», но забыл, что с ним делать. С минуту он сидел озадаченный, пока доктор сам не помог ему мысленной подсказкой. Он же не знал, что Дэвид может заглядывать в чужие мысли. Раза два мальчик ошибся, воткнул детальку не туда, но всякий раз выуживал правильный ответ из головы доктора.
«И почему он считает, что испытывает меня, – думал при этом Дэвид, – если каждый раз дает подсказку? Что он хочет доказать?»
Собрав шарик, мальчик вернул его доктору.
– Хочешь, я подарю его тебе? – спросил Гиттнер.
– Мне он не нужен, – отказался Дэвид. Но потом все-таки сунул шарик в карман.
Затем пошли картинки с животными, птицами, деревьями и домами. Дэвид должен был разложить их так, чтобы получилась связная история. Он разбросал картинки наудачу по столу и сочинил такой рассказ: «Утка пошла в лес, встретила волка, превратилась в лягушку, чтобы спастись, перепрыгнула через волка и попала прямо в пасть к слону, но увернулась от его клыков и нырнула в озеро. А когда вылезла, увидела прекрасную принцессу. Принцесса сказала: «Я дам тебе пряник». Но лягушка умела читать мысли и догадалась, что на самом деле это не принцесса, а злая ведьма, которая…»
В следующей игре были куски бумаги с большими чернильными пятнами. «На что это похоже?» – спросил доктор. Дэвид сказал: «Это слон, а это его хвост, а тут все скомкано, тут клык, а этим он делает пипи». И здесь он заметил, что, когда речь пошла о клыках и пи-пи, доктору Гиттнеру стало интересно. Так что он постарался угодить, находя подобные вещи в каждом пятне. Ему самому казалось, что игра эта глупая, но, видимо, для доктора она была очень важна, поскольку тот записывал все, что говорил мальчик. А пока психиатр записывал, Дэвид рылся у него в голове и выбирал слова, которыми мать называла по-взрослому некоторые части тела: «пенис», «вульва», «ректум». Очевидно, доктору Гиттнеру очень нравились подобного рода выражения, и Дэвид решил использовать их: «Вот пенис орла, а тут ректум овцы. А на следующем пятне мужчина и женщина голые, и он старается вставить свой пенис в ее вульву, но пенис велик, не подходит». Дэвид видел, что ручка доктора так и летает по бумаге, усмехнулся про себя и в очередной картинке тоже усматривал сплошные пенисы.
Затем они играли в слова. Доктор называл какое-либо слово и предлагал Дэвиду сказать первое, что придет ему в голову. Мальчик же решил облегчить себе задачу, называя то, что приходит в голову доктору. Тот, видимо, не замечал, откуда выуживаются ассоциации. Игра шла примерно так:
– Отец.
– Пенис.
– Мать.
– Кровать.
– Ребенок.
– Мертвый.
– Вода.
– Живот.
– Туннель.
– Лопата.
– Гроб.
– Мать.
Разве это были неправильные слова? И кто выиграл в этой игре? И почему доктор так расстроился?
Под конец они прекратили играть и стали просто беседовать.
– Ты очень умный мальчик, – сказал доктор. – Я не стесняюсь похвалить тебя вслух, ты и сам это знаешь. Ну, а кем же ты хочешь стать, когда вырастешь?
– Никем.
– Никем?
– Я хочу только играть, читать книжки и купаться.
– Но как ты будешь зарабатывать себе на жизнь?
– Возьму у людей, когда нужно будет.
– А как возьмешь? Открой мне свой секрет. И вообще, тебе хорошо в школе?
– Нет.
– Почему нет?
– Учителя строгие, учиться скучно. Ребята не нравятся.
– А ты понимаешь, почему не нравятся?
– Да потому, что я умнее. Потому, что я… – он чуть не сказал: «потому что я вижу, что они думают», но вовремя сообразил, что этого не надо говорить никому.
Доктор Гиттнер ждал, пока Дэвид закончит фразу.
– Потому, что я мешаю всем в классе.
– А почему, Дэвид?
– Не знаю. Надо же что-нибудь делать.
– Может быть, если ты не станешь мешать, к тебе будут лучше относится? Хочешь, чтобы люди любили тебя?
– Мне это не нужно.
– Друзья нужны каждому, Дэвид.
– У меня есть друзья.
– Миссис Флейшер сказала, что у тебя мало друзей, ты их бьешь, обижаешь. Зачем ты бьешь друзей?
– Я их не люблю. Они глупые.
– Тогда это не настоящие друзья.
Вздрогнув, Дэвид сказал:
– Я могу обойтись без них. Я сам себя занимаю.
– А дома тебе хорошо?
– Да.
– Ты любишь папу и маму?
Пауза. Чувствуется давление мозга доктора. Это самый важный вопрос, Дэви. Дай правильный ответ! Дай ответ, который он хочет.
– Да.
– Хотел бы ты брата или сестричку?
– Нет! (Без промедления.)
– В самом деле? Ты хочешь быть всегда одиноким?
Дэвид кивнул.
– Да, хочу! После школы самое лучшее время. Я прихожу, и дома никого нет. Зачем мне маленький брат или сестра?
Доктор усмехается.
– Верно, зачем. Но, может быть, это нужно папе или маме. И тогда, как знать, тебе тоже захочется? И они постараются, хотя на самом деле…
Дэвид внезапно понимает, что доктор в затруднении.
– А если я скажу твоим родителям, что для тебя полезно было бы иметь брата или сестру? – спрашивает он, на этот раз без улыбки.
– Не знаю. – Эту мысль я нащупал в твоей голове, доктор. А теперь я хочу уйти. Больше не буду говорить с тобой. – Послушай, а ты ведь не Гиттнер на самом деле. Нет у тебя никаких «н». Хайль!

Глава 3

Я никогда не мог передавать свои мысли другим, даже когда моя сила была максимальной. Я не мог транслировать, мог только принимать. Может быть, другие люди способны передавать мысли даже тем, у кого нет этого дара, но я к таким не принадлежу. Я приговорен к тому, чтобы быть злым уродом, слухачом, шпионом. Старая английская пословица гласит: «То, что в щелку видно, для тебя обидно». Да, это так. В те годы я хотел откровенно общаться с людьми и пролил немало пота, чтобы внедрить в них свои мысли. Сидел в классной комнате, уставившись на затылок одной девочки, и натужно думал: «Алло, Энни, это Дэвид Селиг зовет тебя, ты слышишь? Ты слышишь? Я люблю тебя, Энни. Точка. Перехожу на прием». Но Энни не услышала меня, ни разу, мысли в ее головке текли, как в ленивой реке, ничуть не потревоженные существованием Дэвида Селига.
Моя сила проявляет себя самыми различными способами. Я никогда не мог контролировать ее полностью, умел только снижать интенсивность приема и улучшать настройку. Чаще я принимал поверхностные мысли, которые человек готов был высказать. Они и приходили ко мне в разговорной манере, словесной, только тон был иной, не в точности соответствовал голосу. Не помню, чтобы когда-нибудь, даже в детстве, я спутал сказанное вслух или произнесенное мысленно. Это умение читать поверхностные мысли никогда меня не подводило. Я и сейчас почти безотказно принимаю слова, особенно у тех, кто репетирует про себя то, что намерен сказать вслух.
Я могу также, до некоторой степени, воспринимать сиюминутные желания: например, желание нанести удар в челюсть. Узнаю я это по-разному. Могу воспринять точное словесное утверждение: «Я сейчас двину правой ему в челюсть» или же, если сила моя в этот день работает на глубоком уровне, улавливаю серию безмолвных инструкций мускулам, чтобы они за долю секунды подняли правую руку и нанесли короткий удар. Назовите это, если хотите, телепатическим языком тела на волновом уровне.
И еще одна моя способность, которая проявляется отнюдь не каждый раз. Я могу уловить тональность самых глубоких пластов мозга, где, вероятно, обитает душа. Сознание там погружено в туманный раствор нечеткого подсознания. Здесь прячутся надежды, страхи, склонности, стремления, страсти, воспоминания, философские позиции, моральные правила, голод, печаль, весь багаж событий и отношений, который и определяет личность. Обычно некоторые из этих ран сердечных доходят до меня и при самом поверхностном ментальном контакте; даже разговаривая, я не могу удержаться, чтобы не заглянуть внутрь и не получить информацию о колорите души. Но иногда я закидывал свой невод в самую глубь, исследовал личность в целом. В этом есть какое-то особенное наслаждение. Электрический разряд контакта. Соединенный, конечно, с неясным болезненным чувством вины за подсматривание. К счастью, душа говорит на универсальном языке. Заглянув, скажем, в мозг миссис Эсперансы Домингес, я услышал бормотанье по-испански и, собственно говоря, не узнал, о чем она думает словами, поскольку я плохо понимаю испанский. Но, забираясь в душу поглубже, я получаю о ней полное представление. Мозг может думать на испанском, баскском, венгерском или финском, но душа изъясняется на бессловесном языке, понятном трусливо подглядывающему монстру.
Впрочем, не имеет значения. Сейчас это все от меня уходит.

Глава 4

Пол. Ф. Бруна 
Общ. Лит. 18. Проф. Шмитц 
15 октября 1976 

Романы Кафки

В кошмарном мире «Процесса» и «Замка» четко обрисована только центральная фигура, многозначительно обозначенная инициалом «К», приговоренная к неизбежной казни. Все остальное неясно и похоже на сон: комнаты замка превращаются в дома, таинственные стражи пожирают завтраки, человек, которого называют Сордини, на самом деле Сортини. Главное, однако, бесспорно: К. потерпит поражение в своих попытках добиться помилования.
У обоих романов одна и та же тема и приблизительно одинаковая структура. В обоих К. пытается добиться снисхождения и в конце концов приходит к осознанию, что в этом ему отказано («Замок» не закончен, но его развязка не вызывает сомнения). Кафка подводит своих героев к борьбе с обстоятельствами по-разному. В «Процессе» Иосиф К. пассивен, к действию его побуждает неожиданное появление двух стражей; в «Замке» К. сперва изображен как активный персонаж, он самостоятельно предпринимает попытки добраться до таинственного замка, но активность изменяет ему, и он становится таким же пассивным, как Иосиф К. Различие в том, что «Процесс» начинается на более ранней стадии развития, «Замок» же следует древнему правилу «in media res», здесь К. уже приглашен в Замок.
В обеих книгах происходит стремительная завязка. Иосиф К. арестован на первой же странице «Процесса», а его двойник появляется как бы на последней ступени на пути к Замку. Оба стремятся к своим целям (в «Замке» нужно просто добраться до вершины холма, в «Процессе» – сначала понять суть обвинения, а затем, отчаявшись получить ответ, все же добиться оправдания). Но в действительности каждый шаг уводит героев все дальше от цели. «Процесс» достигает кульминации в чудесной сцене в соборе, возможно, самой страшной и простой в творчестве Кафки, в которой Иосифу К. дают понять, что он виновен и никогда не будет помилован; последующая глава, описывающая казнь К., – не более чем нисходящее добавление. В «Замке», менее законченном, чем «Процесс», нет эпизода, аналогичного сцене в соборе (может быть, Кафка не сумел создать его), этот роман с художественной точки зрения удовлетворяет нас меньше, чем короткий, более энергичный, крепче, если можно так выразиться, сбитый «Процесс».
Несмотря на внешнюю незатейливость, оба романа построены на основной трехчастной структуре трагедийного сюжета, сформулированного критиком Кеннетом Бэрком, как «цель, страсти, примирение». «Процесс» следует этому правилу тверже, чем незавершенный «Замок»: цель – добиться оправдания – выявляется в испытаниях, через которые довелось пройти герою в столкновениях с другими персонажами. И в конце концов, когда К. уступил, отказался от своей первоначальной непокорной самоуверенности, сделался робким и боязливым, готовым капитулировать перед силами Суда, приходит час окончательного смирения – примирения.
В кульминацию героя вводит классическая кафкианская фигура – таинственный коллега-итальянец, впервые приехавший в город и имеющий влиятельные связи, благодаря чему он был важен для банка. Через все произведения Кафки проходит тема некоммуникабельности людей, она повторяется и здесь; хотя Иосиф перед визитом полночи не спит, изучая итальянский, и в результате является на прием полусонный, оказывается, что иностранец говорит на южном диалекте, которого Иосиф не знает. А затем – коронный комический ход – иностранец переходит на французский, но и на французском его понять трудно, а кустистые усы коллеги препятствуют стараниям Иосифа разобрать слова по движению губ. И вот осужденный прибывает в собор, куда его пригласили, чтобы показать иностранцу (который, что не удивляет нас, всегда опаздывает), напряжение растет, Иосиф идет через здание, пустое, темное, холодное, освещенное только свечами, трепещущими где-то в отдалении. Между тем снаружи, неизвестно почему, ночь отступает. Священник обращается к главному герою и рассказывает притчу о Привратнике. И только когда история закончена, мы чувствуем, что не поняли ее вовсе; это не просто сказка, как представлялось первоначально, она и сложна и трудна. Иосиф и священник долго обсуждают притчу, словно ученики раввина, толкующие строку Талмуда. Смысл ее медленно доходит до нас, и мы вместе с Иосифом понимаем, что свет, рвущийся из двери, мы увидим лишь тогда, когда будет уже слишком поздно.
В сущности, здесь роман заканчивается. Иосиф получил окончательное решение, понял, что оправдание невозможно; вина установлена, его не помилуют. Вопрос закрыт. Финальный элемент трагедийного триединства; решение суда завершает страсти, в итоге – смирение, примирение.
Мы знаем, что Кафка хотел написать и продолжение – главы, изображающие чувства Иосифа после суда, более поздние сцены, вплоть до казни. Биограф Кафки Макс Брод говорит, что книга могла бы продолжаться бесконечно. Это, без сомнения, верно, вина Иосифа К. такова, что он никогда не дойдет до Высшего суда, так же как и другой К. мог странствовать вечно, никогда не добравшись до Замка. Но по структуре своей роман кончается в соборе; все остальное, что Кафка собирался написать, не добавило бы ничего к самопознанию Иосифа. Сцена в соборе показывает нам то, что мы знали с самого начала: оправдания нет. Действие завершено приговором.
«Замок» много длиннее и хуже построен, в нем нет силы «Процесса». Нет прямоты. Стремления К. определены не так ясно, характер у него не такой четкий, психологически не так интересен, как в «Процессе». В то время как в первой книге герой приступает к активным действиям, лишь только узнав об опасности, в «Замке» он быстро становится жертвой бюрократии. В «Процессе» Иосиф К. переходит от пассивности к активности вначале и снова возвращается к пассивности после прозрения в соборе. В «Замке» же нет столь резких переходов; герой активен только в первых главах романа, но вскоре он теряется в кошмарном лабиринте деревни под Замком, деградирует все глубже и глубже. Иосиф К. почти героический характер, тогда как К. едва ли даже и патетический.
Две эти книги рассказывают, в сущности, одну и ту же историю, повествуют о практически свободном человеке, внезапно оказавшемся в безвыходной ситуации, который, после нескольких попыток добиться снисхождения, в конце концов подчиняется. «Процесс», без сомнения, величайшая художественная удача, это четко выстроенное произведение, каждая его ступень под контролем автора. «Замок», или, скорее, тот его фрагмент, который находится в нашем распоряжении, потенциально – более крупный роман. Все, что было в «Процессе», было бы и в «Замке», и даже сверх того, но чувствуется, что Кафка уклонялся от работы над «Замком», потому что не мог довести его до конца. Он не мог охватить весь мир Замка с его бесконечным деревенским окружением в стиле Брейгеля, изобразить его с такой же уверенностью, как урбанистический мир «Процесса». Отсюда недостаток определенности в романе; мы не слишком уверены, что осуждение К. неизбежно. Что же касается К., то, хотя он и борется против более осязаемых сил, но до самого конца у нас остается иллюзия, что победа возможна. «Замок» чересчур громоздок. Как симфония Малера, он рушится под собственным весом. Некоторые критики предполагают, что по замыслу Кафки роман вообще не должен иметь конца. Может быть, К. суждено вечно странствовать по все расширяющимся кругам, так и не придя к трагичному заключению. Возможно, здесь лежит причина сравнительной бесформенности этой поздней работы писателя; находка Кафки именно в том, что истинная трагедия К., его архетипического героя-жертвы, не в понимании невозможности добиться милости, а в том, что он никогда даже не сделал такого вывода. Здесь перед нами трагедийный ритм, литературное обрамление подлинной жизни, созданное с целью точнее указать на современное положение человека, положение, столь ненавистное Кафке. Иосиф К., действительно обретающий своего рода помилование, – фигура поистине трагическая. С другой стороны, К., падающий все ниже и ниже, являлся для Кафки скорее символом рядовой современной личности, столь подавленной общим влиянием времени, что она даже не способна быть личностью. К. – патетическая фигура, Иосиф К. – трагическая. Как характер Иосиф К. интереснее, но, возможно, К. автор представлял себе более глубоко. И истории К. конец вообще невозможен, если не считать концом смерть.
Неплохо. Шесть страничек на машинке, по три с половиной доллара за каждую. Итак, я заработал 21 доллар за каких-нибудь два часа, а черный полузащитник мистер Пол. Ф. Бруна наверняка заработает у профессора Шмитца «Б+». Я уверен в этом, потому что именно это сочинение, лишенное, правда, избыточной витиеватости, позволило мне добиться «Б» от очень требовательного профессора Дьюпи в мае 1955 года. Сейчас, после академической инфляции, требования ниже. Бруна может отхватить даже «А-» за мою работу о Кафке. В ней как раз надлежащее достоинство серьезного исследования в сочетании с философским взглядом и наивным догматизмом. В 1955 году Дыопи нашел сочинение «ясным и сильным», так и написал на полях. Порядок. Пришло время подзаправиться. Может быть, приготовить яичницу? А затем я возьмусь за следующую работу: «Одиссей как выразитель своей эпохи. Или же за другое: «Эсхил и трагедия Аристотеля». Опять смогу использовать свои собственные сочинения, работенка несложная. Старая машинка стоит на столе – рухлядь, но еще в хорошем состоянии.

Глава 5

Олдос Хаксли считал, что в процессе эволюции наш мозг приспособился к тому, чтобы стать фильтром, экранирующим массу сигналов, бесполезных для нас в ежедневной борьбе за хлеб насущный. Видения, мистические опыты, телепатические послания чужого мозга и тому подобное всегда текли бы к нам, если бы не действие того, что Хаксли назвал «церебральным клапаном-гасителем в своей маленькой книжке, озаглавленной «Небо и ад». Благодарите Бога за этот церебральный клапан-гаситель! Если бы не он, нас беспрерывно отвлекали бы сцены невероятной красоты, духовные прозрения ошеломляющего величия и обжигающий, совершенно искренний контакт мозга с мозгом. К счастью, работа клапана защищает разум от подобных вещей и освобождает его для каждодневной заботы: подешевле купить, подороже продать.
Конечно, некоторые из нас рождаются с дефектным клапаном. Я имею в виду таких художников, как Босх или Эль Греко, чьи глаза видят мир не таким, как мы с вами; или философов-мечтателей, преданных экстазу или нирване. И несчастных уродов, которые могут читать чужие мысли. Все мы мутанты. Прихоти генетики.
Хаксли уверял, однако, что действие церебрального клапана может быть ослаблено искусственно, что дает возможность обыкновенным смертным получать экстрасенсорные сообщения, как правило, доступные лишь немногим избранным. Он считал, что такой эффект создают некоторые психоделические наркотики. Так, он предполагал, что мескалин, вторгаясь в систему гормонов, регулирующих церебральные функции, снижает эффективность мозга как инструмента, фокусирующего внимание только на житейских проблемах нашей планеты. Это, кажется, и позволяет войти в сознание некоторым событиям из разряда недоступных в обычных условиях, потому что они не имеют цены для выживаемости. Подобные вторжения бесполезны биологически, но ценны эстетически, а иногда и духовно. Они могут войти в мозг в результате болезни или усталости, во время поста или нахождения в тюрьме, во тьме и при полном молчании.
Что же касается Дэвида Селига, об этих препаратах ему сказать почти нечего. Он только однажды рискнул попробовать наркотик и особого удовольствия не испытал. Произошло это летом 1968 года, когда он жил с Тони.
Хотя Хаксли высоко ставил галлюциногены, он не считал их единственными воротами в мир видений. Пост и умерщвление плоти могут действовать точно так же. Хаксли писал о мистиках, которые постоянно истязали себя кожаными плетьми и даже проволокой. Такие пытки – эквивалент шокового лечения без анестезии, его воздействие на биохимию страдальца значительно. Когда кнут хлещет тело, организм выделяет большие количества гистамина и адреналина, а в дальнейшем, при загноении ран (а раны всегда гноились, пока не наступила эпоха мыла), разлагающийся белок выделяет токсические вещества, которые проникают в кровяной поток. Но гистамин вызывает шок, а шок действует не только на тело, но и на мозг. Кроме того, большое количество адреналина может породить галлюцинации, а некоторые продукты его распада – симптомы, напоминающие симптомы шизофрении. Что же касается токсинов, попадающих в кровь, они нарушают систему гизимов, регулирующих работу мозга, и снижают его эффективность как инструмента для выживания в мире приспособленных. Этим можно объяснить, почему кюре д’Ар говорил, что Бог ни в чем не отказывает ему, когда он бичует себя без жалости. Другими словами, когда укоры совести, самоосуждение и страх перед адом способствуют выделению адреналина, когда болевая терапия высвобождает адреналин и гистамин, когда из зараженных ран в кровь попадают протеины, снижается надежность церебрального клапана и незнакомые проявления вольного мозга (включая псифеномены, видения и, при достаточной философско-этической подготовке, даже мистические явления) проникают в сознание аскета.
Итак, угрызения, самоосуждение и страх Ада. Посты и молитвы. Плети и цепи. Гноящиеся раны. Все годится! Поскольку сила моя угасает во мне, умирает мой священный дар, я ношусь с идеей восстановить его искусственно. ЛСД, мескалин, псилосибин? Не думаю, что я вынесу это снова. Умерщвление плоти? Старомодно, как четки или крестовый поход, такое просто неуместно в 1976 году. И сомневаюсь, что буду бичевать себя всерьез. Что же остается? Поститься и молиться? Полагаю, поститься я могу. Но молиться? Кому? О чем? Я чувствую себя дураком. Боже милостивый, верни мне мою силу! Святой Моисей, пожалуйста, помоги! Чепуха. Евреи не выпрашивают дары, поскольку знают, что никто не ответит. И что же остается? Угрызения, самоосуждение и страх перед адом? Все было, было и к добру не привело… Надо найти другой путь, изобрести что-нибудь новое. Истязание мозга? Попробую. Размахнусь метафорической дубиной. Буду истязать себя болью, размягчать волнениями мозг. Предательский, ненавистный мне мозг.

Глава 6

Но почему, собственно, Дэвид Селиг хочет, чтобы к нему вернулась его сила? Она всегда была для него проклятием. Она отрезала его от мужчин и обрекала на жизнь без любви. Оставь ее в покое, Дэвид! Пусть себе гаснет. Пусть гаснет! Но, с другой стороны, что ты такое без своего особенного дара? Без этого смутного, непредсказуемого, ненадежного контакта с людьми как ты сможешь общаться с ними вообще, Дэвид? Твой особый дар связывает тебя с ними – к лучшему или к худшему, к добру или ко злу; это твой единственный способ общения, ты не перенесешь его утраты. Согласись, ты его любишь и презираешь, этот свой дар. Ты боишься потерять его, несмотря на весь вред, который он причинил. Ты цепляешься за последние его крохи, хотя знаешь, что борьба твоя безнадежна… Ну, борись тогда. Перечитывай Хаксли. Попробуй, если осмелишься, ЛСД. Попробуй самобичевание. Попробуй хотя бы поститься… Хорошо, пусть будет пост. Отменим жратву. Отменим яичницу с ветчиной… Заложим чистую страничку в пишущую машинку и будем думать об Одиссее как выразителе своей эпохи.

Глава 7

Заливистая трель телефона. Час поздний. Кто звонит? Не Олдос ли Хаксли из могилы убеждает меня не терять мужества? Или доктор Гиттнер со своими важными вопросами насчет пи-пи? Или Тони, она рядом, с тысячей порций взрывного наркотика, хорошо бы настроиться. Верно, верно! Я уставился на телефон, ни о чем не догадываясь. Сила моя, даже в лучшие времена, не могла проникнуть в сознание «Америкэн телеграф энд телефон компани». Вздыхая, снимаю трубку после пятого звонка и слышу сладкое контральто моей сестры Джудит.
– Я тебе помешала? – такое вот, типичное для Джудит приветствие.
– Тихий домашний вечер. Подвигаю себя на сочинение об Одиссее. У тебя какие-нибудь идеи на мой счет, Джуди?
– Ты не звонил мне уже две недели.
– Я завязал. После той сцены в прошлый раз не хочу говорить о деньгах, а в последнее время это была единственная тема, вот я и не звонил.
– Ерунда, – говорит она. – Я не сердилась на тебя.
– Ну да, ты просто бесилась.
– Я не имела в виду ничего такого. Почему ты думаешь, что я злилась всерьез? Потому что я орала? Неужели ты в самом деле поверил, что я считаю тебя… как… как я назвала тебя?
– Губкой беспомощной.
– Беспомощной губкой? Бред. Я была на взводе в ту ночь, Дэви. У меня были свои проблемы, и к тому же месячные подошли. Я потеряла равновесие. Порола всякую чушь, все, что приходило на язык, но почему ты поверил, что я так думаю всерьез? С каких это пор ты считаешь, что сказанное вслух имеет цену?
– Но ты и про себя думала так, Джуди.
– Про себя? – В ее голосе слышится смущение. – Ты уверен?
– Это прозвучало, громко и отчетливо.
– О боже! Дэви, имей же жалость. Когда распалишься, в голову лезет сущий бред. Но за злобой ты же должен видеть, что я не злюсь на тебя. Что я люблю тебя, не хочу, чтобы ты меня бросил. Ты – все, что есть у меня, ты и мой малыш.
Ее любовь не в моем вкусе, а сентиментальность – и того хуже.
– Я больше не читаю то, что «про себя», Джуди. Да и мало интересного произошло в эти дни. Как бы то ни было, не стоит кипятиться по этому поводу. Я действительно губка беспомощная, и я на самом деле занимал у тебя больше, чем ты можешь давать. Братец-козлище чувствует себя виноватым. Будь я проклят, если я когда-нибудь еще попрошу у тебя деньги.
– Виноватым? И ты говоришь о вине, когда я…
– Нет, – прерываю я ее. – Не надо явки с повинной, Джуди. Не теперь. – Ее возвращение к холодности мне даже приятнее, чем новообретенная любовь. – Я не склонен рассуждать о грехах и провинностях на ночь глядя.
– Ну хорошо, хорошо. Но сейчас у тебя хотя бы благополучно с деньгами?
– Я же сказал. Подвигаю себя на сочинение. Зарабатываю.
– А когда закончишь, может, придешь ко мне на ужин? Скажем, завтра?
– Лучше я поработаю. У меня куча заказов, Джуди. Сезон.
– Мы будем вдвоем, Дэви. И ребенок, конечно, но я уложу его пораньше. Только ты и я. Нам много о чем нужно поговорить. Почему мы должны чураться друг друга, Дэви? Разве тебе необходимо работать день и ночь? Я приготовлю что-нибудь из того, что ты любишь. Например, спагетти с горячим соусом. Только скажи. – Она умоляет, та самая сестра, которая ненавидела меня целых двадцать пять лет. Вернись, и я буду твоей мамой. Приди и позволь мне любить тебя, брат.
– Может быть, послезавтра. Я позвоню тебе.
– А завтра никак?
– Не думаю, – возникает пауза. Она не хочет упрашивать. Молчание тяготит меня, и я говорю: – Что с тобой, Джуди? Появился кто-то интересный?
– Я ни с кем не встречаюсь вообще. – В ее голосе звучат стальные нотки. Она в разводе два с половиной года, спит с кем попало, но на душе у нее кошки скребут. Ей уже 31 год. – Можно сказать, перерыв. Пожалуй, хватит с меня мужчин. Мне все равно, и трахаться как-то не тянет.
Я усмехаюсь.
– А что с тем агентом из бюро путешествий? Микки, кажется?
– Марти. Ну, это был просто фокус. Он прокатил меня по Европе за 10 процентов стоимости. Иначе я не могла бы съездить. Я использовала его.
– Да?
– Меня тошнит от Марти. Я порвала с ним на днях. Я не любила его. Вряд ли он мне даже нравился.
– Но сначала ты довольно долго крутила с ним ради Европы.
– Я ничуть не дорожила им, Дэви. Я должна была лечь с ним в постель, а он должен был заполнить форму. Ну, и что ты скажешь? Что я шлюха?
– Джуд…
– Ладно, я шлюха. По крайней мере, я временами стараюсь быть хорошей. Апельсиновый сок и серьезные разговоры. Поверишь ли, я читаю Пруста?! Сейчас я закончила «По направлению к Свану», а завтра…
– Я должен еще поработать сегодня вечером, Джуди.
– Извини. Я не хотела мешать. Но ты придешь обедать на неделе?
– Подумаю. И дам тебе знать.
– За что ты так ненавидишь меня, Дэви?
– С чего ты взяла? Кажется, нам уже пора слезть с телефона.
– Не забудь позвонить, – говорит она. Хватается за соломинку.

Глава 8

Тони. Теперь я должен рассказать вам о Тони.
Мы прожили с Тони семь недель, восемь лет тому назад. Это долго. Только с родителями и с сестрой я жил дольше и ушел от них, как только смог. С самим собой я жил еще дольше, но от себя вообще не уйдешь… В жизни у меня было два увлечения, Тони – одно из них. Второй была Китти. О Китти я расскажу в другой раз.
Могу ли я описать Тони? Попробую – коротко, в нескольких словах. Ей было тогда 24 года. Игривая девушка, высокая, рост пять футов шесть дюймов или пять и семь. Стройная. Проворная и неловкая одновременно. Длинные ноги, длинные руки, тонкие кисти, тонкие лодыжки. Блестящие черные волосы, очень гладкие, рассыпанные каскадом по плечам. Теплые живые карие глаза, бойкие и лукавые. Остроумная, проницательная, не слишком образованная, но умница. Лицо не идеально правильное: слишком крупный рот, большой нос, чересчур высокие скулы, – но все же привлекательное и возбуждающее. Многие оборачивались, когда Тони входила в комнату. Полные тяжелые груди. Меня тянет к грудастым женщинам. Нужно, чтобы было куда склонить усталую голову… она у меня так часто устает. У матери моей был номер 32-А, далеко не самый удобный. Она не могла баюкать меня, даже если бы и хотела, но подобного желания у нее никогда и не возникало. (Прощу ли я ее когда-нибудь за то, что она выпустила меня из своего чрева? Ах, Селиг, хоть сейчас прояви немножко жалости, Бога ради!)
Я заглядывал в мозг Тони всего несколько раз: впервые это произошло в день нашего знакомства, потом несколько недель спустя. В третий раз, когда мы порвали, это вышло совершенно случайно. Второй раз тоже не нарочно, более или менее, и только в первый раз я намеренно зондировал ее. После того как понял, что люблю Тони всерьез, я не позволял себе шпионить в ее головке. «То, что в щелочку видно, для тебя обидно». Этот урок я усвоил еще в юности. Кроме того, мне не хотелось, чтобы Тони заподозрила о моем особом даре. Моем проклятии. Я боялся, что это может отпугнуть ее.
В то лето я работал секретарем за 85 долларов в неделю – последнее в бесконечной серии моих странных занятий. Ишачил на хорошо известного писателя, который трудился над огромной книгой о политических махинациях, связанных с основанием государства Израиль… Восемь часов в день просматривал для него подшивки старых газет в недрах Колумбийской библиотеки. Тони же была младшим редактором издательства, которое публиковало его книгу. Однажды поздней весной я встретился с ней в шикарной квартире писателя на Ист-Энд-авеню. Я пришел туда, чтобы вручить пачку заметок по поводу речей Гарри Трумэна в избирательной кампании 1948 года, а ей понадобилось уточнить сокращения, сделанные в первых главах. Красота ее взволновала меня. Уже много месяцев у меня не было женщины. Автоматически я предположил, что она любовница писателя – постельный редактор. Мне говорили, что это обычная практика в мире литературоведов. Однако мое чутье сразу опровергло такие домыслы. Я проник в мозг моего нанимателя, нашел, что он очень даже расположен к ней. Он страдал, а женщина, очевидно, не дала бы за него ни цента. Тогда я залез в ее мозг, пробрался в самую глубину и нашел там самого себя. Она представляла меня в самом радужном свете. Я быстро сориентировался. Меня осыпали разрозненные фрагменты ее биографии, несвязанные, косвенные: развод, удачный и неудачный секс, годы в колледже, путешествие на Карибские острова. Все это, как обычно, плавало в первозданном хаосе. Я пропустил прошлое и определил, что же было после. Нет, она не спала с писателем. В физическом плане он был для нее абсолютным нулем. (Странно. Мне он казался романтичной, приятной и даже привлекательной личностью, насколько могла судить моя гетеросексуальная душа.) Ей даже не нравились его произведения. Затем, пошарив вокруг, я узнал кое-что еще более удивительное: оказывается, она обратила внимание на меня. От нее тянулась явственная ниточка: «А свободен ли он сегодня вечером?» Она смотрела на не слишком молодого секретаря, 33 лет, с проплешиной на макушке, и не находила его неприятным. Я был потрясен. «Вот материалы по Трумэну, – сказал я своему нанимателю. – И здесь не все, осталось еще Трумэновская библиотека в Миссури». Затем мы потолковали несколько минут о следующем задании и я сделал вид, что собираюсь уходить.
– Подождите, – сказала женщина. – Я сейчас освобожусь. Мы можем выйти вместе.
Мастер пера бросил в мою сторону ядовитый и завистливый взгляд. О боже, опять меня выставят. Но он кинул нам обоим вежливое «до встречи». В лифте мы стояли врозь, Тони в одном углу, я в другом. Трепещущая стена напряженности и желания и разделяла нас, и соединяла. Я старался не читать ее мысли. Почему-то боялся не отрицательного, а положительного ответа. И на улице мы, смущенные, тоже стояли врозь. Наконец я сказал, что возьму такси, чтобы ехать на север Вест-Сайда. (Я – и на такси, с моими-то 85 долларами в неделю!) И могу подвезти ее. Тони сообщила, что живет на 105-й улице в Вест-Энде. Довольно близко. Когда такси остановилось у ее дома, она пригласила меня зайти выпить рюмочку. Три комнаты, обстановка совершенно невыразительная: книги, пластинки, коврики, на стенах афиши. Тони начала разливать вино, а я схватил ее, сдавил в объятиях и принялся целовать. Она задрожала… а может быть, дрожал только я.
После порции горячего кислого супа в «Грейт Шанхай», чуть позже в тот же вечер, она сказала, что через пару дней уезжает. Квартира принадлежит ее нынешнему сожителю – мужчине, с которым она разошлась три дня назад. Остановиться ей негде.
– А у меня только одна вшивая комната, – сказал я. – Но в ней есть двуспальная кровать. – Смущенные улыбки – ее, моя. Однако пошли. Не думаю, что она сразу влюбилась в меня, нет. То, что она чувствовала, нельзя назвать любовью. Но это было лучшее, на что я мог надеяться. Ей нужна была тихая гавань в бурю. Я сделал предложение, она приняла его. Тогда я был для нее гаванью. А в глубине души я уже чувствовал любовь. Пусть будет так! Пусть будет так! Она дозреет, ведь спешить нам некуда.
В первые две недели мы почти не спали. Не из-за того, что все время трахались, хотя и этого было предостаточно. Мы разговаривали. Мы были новинкой друг для друга, и ничто не омрачало наших отношений: все прошлое интересно, обо всем можно рассказать, все излить, не требуется усилий, чтобы подыскать тему. (Ну я, разумеется, делился не всем, избегая одного факта, определившего мою жизнь.) Тони поведала мне о своем замужестве – раннем, в двадцать лет, коротком и пустом, о том, как жила три года после развода: успех у мужчин, погружение в оккультизм и терапию по Райху, карьера редактора. Чудесные, легкомысленные дни.

И вот наступила третья неделя. Я во второй раз проник в ее мозг. Душная июньская ночь. Сквозь ребристые шторы нашу комнату заливает холодным светом полная луна. Тони сидит на мне верхом, в своей любимой позе; тело ее – очень бледное – светится в таинственной полутьме. Голова где-то высоко надо мной. Лицо наполовину скрыто гривой спутанных волос. Веки опущены, рот раскрыт. Груди, если смотришь на них снизу, кажутся больше, чем на самом деле. Клеопатра при лунном свете. Она раскачивается и дрожит, приближаясь к экстазу; ее красота и чуждость так поражают меня, что я просто не могу удержаться, чтобы не заглянуть в нее в миг наивысшего наслаждения, не проследить его на всех уровнях. Я приоткрываю барьер, который возводил с таким усердием, и, когда она кончает, мысленно заглядываю ей в душу. Меня оглушает вулканической силы взрыв. Ни единой мысли, только звериное неистовство извергается из каждого нерва. Я видел это и в других женщинах, до и после Тони. Они как островок в пустом пространстве, знают только свое тело, может быть, еще ощущают этот твердый стержень, что пронзает их; наслаждение, которое охватывает их, безлично, как бы ни был могуч внешний источник. Так было и с Тони. Я ничуть не возражал; я знал, чего можно ожидать, и не чувствовал себя обманутым или обойденным. Слияние наших душ помогло кончить и мне, усилило мой экстаз. Но затем я потерял контакт. Всплеск оргазма разорвал хрупкую телепатическую цепь. Мне было немножко стыдно за то, что я подсматривал, но большой вины я не ощущал. О, какое волшебство – быть с ней в такой момент, узнать о ее радости не только по судорожному сокращению чресел, но и по вспышкам ослепительного света в темном пространстве ее души. Мгновение красоты и чуда, иллюминация, которую не забудешь никогда, но и никогда не повторишь. И я вновь решил сохранять наши отношения в чистоте, не пользоваться своим постыдным преимуществом, в дальнейшем держаться в стороне и не подсматривать.
Но несмотря на это, спустя несколько недель, я в третий раз нарушил запрет. Случайно. О, эта проклятая ненавистная случайность! О, этот третий раз!
Идиот несчастный!
Катастрофа…

Глава 9

Весной 1945 года, когда Дэвиду было девять лет, любящие папа и мама решили подарить ему маленькую сестренку. Именно так они и выразились. Мама, обнимая его со своей самой теплой и самой фальшивой улыбкой, сказала тем образцовым тоном, «каким мы говорим с умненькими детьми»: «Папа и я приготовили тебе подарок, Дэвид. Мы хотим подарить тебе маленькую сестричку».
Сюрприза, конечно, не получилось. Этот вопрос родители обсуждали месяцами, может быть, годами, ошибочно воображая, что их сын, их умненький мальчик, не понимает, о чем они говорят, полагая, что он не может разгадать в их нарочито не- ясных формулировках, кто такие «она» и «он», о которых постоянно упоминается. В те дни его телепатическая сила была могучей и ясной. Лежа в своей спаленке, заваленной книжками с загнутыми страницами и альбомами для марок, он мог без усилий слышать все, что происходило за закрытыми дверями на расстоянии в пятьдесят футов. Как бы бесконечное радиовещание без рекламных вставок. Он мог слышать все станции на всех диапазонах, но чаще всего ловил РПСМ – Радио Пол Селиг – Марта Селиг.  Родители не в состоянии были что-либо утаить от своего сына… Он шпионил безо всякого стыда. Преждевременно повзрослевший, тайно присутствуя при тайном, он ежедневно созерцал оборотную сторону супружеской жизни, финансовые затруднения, моменты неопределенной нежности, виновато-подавленной из-за вечной и неизбывной скуки, постельные радости и муки, совпадение и несовпадение, тайны нисходящего оргазма, вялой эрекции, ужасную сосредоточенность на правильном росте и развитии ребенка. Умы родителей постоянно источали потоки бессмысленности, а Дэвид черпал из нее все, что хотел. Чтение их душ было его любимой игрой, его религией, его местью. Они никогда не подозревали об этом его занятии. Но все же он был разочарован, старательно скрывал свой дар и постоянно жалел, что им даже не снится такое чудо. Они просто считали, что у них необыкновенно умный сын, и никогда не спрашивали, откуда он знает так много о самых невероятных вещах. Возможно, если бы они догадались, то задушили бы его прямо в колыбели. Но у них не было ни тени подозрения. И Дэвид продолжал шпионить, год за годом. Восприятие его углублялось по мере того, как он все лучше и лучше разбирался в материале, который невольно поставляли ему родители.
Он знал, что доктор Гиттнер, которого, при всем его опыте, немало озадачил странный мальчик Селигов, уверял, будто Дэвид изменится, если в семье появится второй ребенок. «Сиблинг» – так называл он его, и Дэвиду пришлось выудить значение этого слова из головы доктора, как из толкового словаря. Сиблинг: брат или сестра! О, проклятый ублюдок с лошадиной мордой! Дэвид мысленно умолял Гиттнера не предлагать одной-единственной вещи, но доктор предложил именно это. Чего еще можно было ожидать? Теория сиблингов все время присутствовала в сознании доктора, лежала там подобием гранаты с выдернутой чекой. Однажды ночью Дэвид проник в мозг своей матери и нашел там текст письма Гиттнера: «Единственный ребенок в семье – эмоционально обедненное дитя. Без игр с братьями и сестрами у него нет возможности научиться технике общения с ровесниками. У него разовьются опасные, тягостные отношения с родителями, для которых он становится товарищем, а никак не питомцем». Универсальная панацея Гиттнера! Куча братьев и сестер! Как будто в больших семьях не бывает невротиков.
Дэвид знал, как неистово старались родители выполнить предписание Гиттнера. Важно было не упустить время; мальчик становился все старше и, лишенный общения с сиблингами, с каждый днем терял возможность установить наилучшие отношения с товарищами. Ночь за ночью бедные немолодые тела Пола и Марты Селиг пытались разрешить проблему. Они очень старались, растравляя в себе похоть, но каждый раз с наступлением месячных приходило разочарование. Дэвиду, конечно, ничего не говорили, стыдясь признаться восьмилетнему ребенку, что на свете существуют сексуальные отношения. Но он знал. Знал, почему живот матери начал расти и почему ему медлили объяснить причину, знал также, что приступ «аппендицита» в июле 1944 года был на самом деле выкидышем. Знал, почему после этого оба, мать и отец, добрых полгода ходили с трагическими лицами. Знал, что врач предупредил Марту о неразумности заводить второго ребенка в 35 лет, а если она так уж настаивает на этом, пусть возьмет приемного. И знал, как шокирован был отец. «Что? Взять в дом ублюдка, которого выкинула какая-нибудь шикса?» Бедный старый Пол целыми неделями не мог спать, не признаваясь даже жене, почему он так подавлен, но, сам того не ведая, изложил все своему сыну, который не отличался избытком скромности. «Ну с какой стати я должен подобрать чье-то отродье только потому, что, по мнению психиатра, для Дэвида это будет лучше? Какого сорта мусор я притащу в дом? Смогу ли я любить чужого ребенка? Как я могу сказать ему, что он еврей, если его сделал какой-нибудь пьянчужка Майк или итальянец – сапожник, чистильщик обуви?» И все это воспринимал вездесущий Дэвид. В конце концов Селиг-старший высказал свои тщательно отредактированные опасения жене: «Может быть, Гиттнер ошибается, может, это только временный период в развитии Дэвида и второй ребенок вовсе не нужен?» Он напомнил жене и о расходах, о переменах, которые потребуются в их жизни, о том, что они немолоды, что у них установился определенный порядок, а ребенок станет будить их в четыре часа утра; крик, пеленки… Дэвид молча радовался словам отца. Кому нужен этот незваный пришелец, сиблинг, враг покоя? Но Марта не сдавалась, плакала, цитировала письмо Гиттнера, читала выдержки из своей библиотечки по детской психологии, ссылалась на проклятую статистику неврозов, неуравновешенности, мокрых постелей и гомосексуализма у единственных в семье детей. Старик уступил на Рождество: «Ладно, мы усыновим ребенка, но пусть это будет не кто попало, слышишь? Возьмемся за дело, как хорошие евреи». Последовали зимние недели блужданий по агентствам, которые Дэвиду преподносились как невинные поездки за покупками в Манхэттен. Конечно, им не удалось его одурачить. Разве можно было одурачить того, кому все известно заранее? Единственным утешением оставалась надежда на то, что сиблинг не найдется. Время было военное: новых машин не сыщешь днем с огнем, наверно, и сиблинга приобрести не так-то легко. Поиски растянулись на много недель. Выбор младенцев был невелик, причем все они оказывались с тем или иным недостатком: слабенькие, на вид сущие дурачки, сомнительные евреи и не того пола. Пол и Марта вознамерились добыть Дэвиду маленькую сестренку. Это само по себе ограничивало выбор, поскольку люди почему-то охотнее отдавали мальчиков, а не девочек. И все же однажды вечером, после очередной поездки «по магазинам», Дэвид уловил в мозгу матери зловещий мотив удовлетворения и понял, что вопрос решен. Они нашли милую маленькую девочку четырех месяцев от роду. Ее девятнадцатилетняя мать была не только еврейкой по документам, но еще и студенткой колледжа, по описанию агентства – «чрезвычайно интеллигентной». Не настолько интеллигентной, очевидно, чтобы избежать оплодотворения. Отцом же девочки являлся красивый молодой капитан ВВС, тоже еврей, который приезжал в отпуск в феврале 1944 года. Он испытывал угрызения совести, но вовсе не стремился жениться на жертве своей похоти. Теперь он летал над Тихим океаном, где, по твердому убеждению родителей девушки, его неминуемо должны были уже десятки раз сбить. Они-то и заставили дочь отдать ребенка на усыновление. Дэвид удивился, почему Марта не привезла новоявленную сестренку в тот же день, но вскоре узнал, что впереди еще несколько недель всяких формальностей. Прошла добрая половина апреля, прежде чем мать наконец объявила: «Мы с папой приготовили для тебя замечательный подарок, Дэвид».
Девочку назвали Джудит Ханна Селиг в честь недавно скончавшейся матери ее приемного отца. Дэвид немедленно возненавидел сестру. Он очень боялся, что девочку поселят в его комнату, но родители поставили колыбель к себе. Тем не менее она кричала на всю квартиру, ночь за ночью, разражаясь бесконечными хриплыми воплями. Просто не верилось, что младенец способен производить столько шума. Пол и Марта отдавали ей практически все свое время: кормили, играли, меняли пеленки. Дэвид тем не менее был доволен, его оставили в покое, даже меньше стали давить на него. Но он не терпел ее присутствия в доме, не находил ничего хорошего в пухленьких ножках, курчавых волосиках и ямочках на щеках, однако проявил некоторый чисто академический интерес, обнаружив у нее маленькую розовую щелку, столь не похожую на его собственный орган. «Так, значит, у них щелка вместо штучки. О’кей, ну и что с того?»
В общем, сестра раздражала его. Он не мог читать из-за шума, который она устраивала, а чтение было его единственным развлечением. Квартиру теперь переполняли родственники и друзья, спешившие проведать малышку. Их ленивые, тупые, стандартные мысли затопляли весь дом, били словно колотушкой по чувствительному сознанию Дэвида. Он раз за разом пытался проникнуть в мозг девочки, но не находил там ничего, кроме размытых пятнышек туманных ощущений. Даже мозги собак и кошек – и те были гораздо содержательнее. У нее, кажется, начисто отсутствовали какие бы то ни было мысли. Дэвид мог смутно различить только чувство голода, или желание подремать, или смутный оргазм, когда она мочила пеленки. Дней через десять после ее появления в доме он решил телепатически воздействовать на девочку и убить ее. Выбрав момент, когда родители были чем-то заняты, Дэвид пробрался в их комнату и сосредоточенно уставился на колыбель сестры. Если бы только он мог извлечь из нее искру интеллекта, перетащить к себе ее мозг, превратить ее череп в пустую скорлупу, она наверняка бы погибла. Он просто видел, как его крючки лезут в ее душу. Неподвижно глядя в маленькие глазенки и напрягая всю свою силу, он твердил: «Иди… иди… твой мозг скользит ко мне. Я беру его, я беру его весь целиком… ам! Я держу твой мозг». Но, ничуть не потревоженная его колдовством, девочка принялась гулькать и махать ручками… Напряжение росло, он удвоил старания. Улыбка исчезла, бровки нахмурились. Поняла ли она, что на нее нападают, или ей просто надоели его гримасы? «Давай… давай… твой мозг скользит в мой…»
На какой-то миг Дэвиду показалось, что он сумеет добиться своего. Но затем она стрельнула в него взглядом, исполненным холодного неодобрения и силы, силы невероятной, поистине устрашающей для ребенка, и Дэвид отступил, испуганный, боясь неведомой контратаки. Мгновение спустя Джуди загулькала снова. Она победила. Он ушел с ненавистью в сердце, но больше уже никогда не пытался навредить ей… Сестра же, когда повзрослела настолько, чтобы понимать, что такое ненависть, отлично разобралась в том, как к ней относится ее братец, и сама возненавидела его. Ненависть ее оказалась гораздо действеннее. О, она была просто виртуозом ненависти.

Глава 10

Тема этого сочинения: «Мое самое первое странствие». Первое и последнее, случившееся восемь лет назад. Вообще-то даже не мое, а Тони. Диэтиламид лизергиновой кислоты никогда не проходил сквозь мой пищеварительный тракт. Я только присоединился к Тони, был всего лишь попутчиком в этом очень скверном странствии. Но позвольте рассказать все по порядку.
Случилось это летом 1968 года. То лето было скверным само по себе. Вы вообще-то помните 68-й? В тот год мы все разом очнулись и увидели, что дело, оказывается, швах. Я имею в виду американское общество. Всепроникающее ощущение гнили и всеобщего коллапса, такое знакомое всем нам, оно, я полагаю, действительно приходится на 1968 год. Именно тогда мир вокруг нас затопила неуклонно возрастающая энтропия, которая проникла и в наши души, в мою, во всяком случае, точно.
В то лето Линдон Бэйнс Макберд еще находился в Белом доме, дослуживал свой срок после отречения в марте. Бобби Кеннеди встретился, наконец, с предназначенной ему пулей, то же произошло и с Мартином Лютером Кингом. Убийства эти не стали неожиданностью; удивительно было: чего они так долго тянули? Черные поджигали дома – горели их собственные соседи, вы помните? Обыкновенные люди начали ходить на работу в уродливой одежде, рубашки колоколом или же облегающие мини-юбки у девушек, и у всех длиннющие волосы, даже у тех, кому перевалило за двадцать пять. Это был год моды на баки и усы, как у Буффало Билла. Сенатор Джин Маккарти – из Миннесоты, кажется, или из Висконсина? – цитировал на собраниях стихи, пытаясь привлечь симпатии демократов к своей кандидатуре. Но можно было держать пари, что они выдвинут Губерта Горацио Хэмфри, когда соберутся на съезд в Чикаго (чистой воды фестиваль американского патриотизма). В другом лагере Рокфеллер на пару с Хитрым Никсоном старались что есть силы, но все знали, к чему это приведет. В местечке под названием Биафра, о котором вы никогда и слыхом не слыхивали, дети умирали от недоедания, русские двинули войска в Чехословакию для очередной демонстрации социалистического братства. А в другой стране, под названием Вьетнам, о которой вы, вероятно, и не хотели бы слышать, мы жгли напалмом все подряд во имя мира и демократии, и лейтенант по имени Уильям Колли организовал ликвидацию нескольких сотен «опасных преступников» – стариков, женщин и детей – в деревушке Сонгми, только мы об этом ничего не знали еще. Все читали книги: «Пары», «Майра Брекенбридж», «Признание Ната Тернера», «Денежная игра». Я забыл фильмы того года. «Беспечный ездок», кажется, еще не появился, а «Образованный» вышел годом раньше. Может быть, «Ребенок Розмари»? Да, определенно 1968-й был дьявольским годом. И именно тогда масса людей среднего класса и среднего возраста начала употреблять термины «горшочек» и «травка», имея в виду марихуану. Некоторые, судя по их словам, уже курили ее. (А я? Я как раз перешагнул через цифру 33.) Вспомним, что было еще? Президент Джонсон назначил Эйба Фортеса вместо Эрла Уоррена главой Верховного суда. А где вы теперь, главный судья Фортес, кому вы нужны? В то лето начались, хотите верьте, хотите нет, парижские мирные переговоры. Позже казалось, что переговоры эти ведутся с начала времен, что они вечны, как Большой каньон или республиканская партия, но нет, оказывается, их придумали в 1968 году. Дэнни Маклейн был на пути к своей 31-й победе в том сезоне. Дэнни, кажется, был единственным человеком, который считал 1968-й хорошим годом. Правда, его команда проиграла мировое первенство. (Нет! Что я говорю? «Тигры» выиграли три игры из четырех. Но звездой стал Микки Лоллич, а не Маклейн.) Вот каким был тот год. О боже, я забыл еще одно важнейшее событие. Весной был бунт в Колумбии, и радикальные студенты захватили кампус («Долой церковь!»). Занятия прекратились («Закройте!»), выпускные экзамены отменили, и произошли ночные столкновения с полицией, в которых было разбито немало голов, и в канавы пролилось много высококачественной крови. Просто странно, что именно это событие я упустил. Ведь из всего, что я тут перечислил, только в нем я и принимал участие. Стоя на углу Бродвея и 116-й улицы, я смотрел, как взводы «пухов» направлялись к Батлеровской библиотеке. («Пухами» мы называли тогда полицейских, позже их окрестили «свиньями», но это уже потом, хотя и в том же году.) Я выставил руку над головой, указательный и средний пальцы вилкой: «V – победа!» и выкрикивал идиотские лозунги. Потом прятался в вестибюле Фарнелд-Холла, когда синяя бригада ночных дубинок вошла в раж. Спорил о тактике с лохматобородым студенческим гауляйтером, который в конце концов плюнул мне в лицо и обозвал вонючим либералом и предателем. Видел, как милые девочки из Барнарда рвали на себе блузочки и, выставив вперед голые груди, как рога, напирали на полицейских, выкрикивая умопомрачительные ругательства, о которых в мои годы студентки даже и не слышали. Видел я и группу молодых лохматых колумбийцев, которые мочились на труды, извлеченные из кабинета какого-то злополучного докторанта. И я понял, что для человечества нет надежды, если даже лучшие из нас способны стать яростно-безумными берсерками во имя любви, мира и равенства. В те темные ночи, заглядывая во многие головы, я находил там только истерию и безумие. И однажды, в отчаянии, понимая, что живу в мире, где две клики лунатиков борются за власть в сумасшедшем доме, после особенно кровавого бунта я отправился отвести душу в Риверсайд-парк и был неожиданно захвачен (я – и неожиданно!) 14-летним чернокожим бандитом, который, улыбаясь, освободил меня от 22 долларов.
В то время я жил неподалеку от Колумбийского университета на 114-й улице в переполненном общежитии, где у меня была комната среднего размера плюс право на пользование кухней, ванной, полно тараканов и никаких забот. Там я обитал и раньше, в свою бытность студентом в 1955–1956 гг. Дом разрушался уже в те времена и стал отвратительной чертовой дырой, когда я вернулся туда 12 лет спустя. Двор был усеян сломанными шприцами, как другие дворы – окурками. Но я, очевидно, был в известной степени мазохистом, ибо не хотел отворачиваться от своего прошлого, пускай невыразимо уродливого, и, когда мне понадобилось жилье, я выбрал именно это. Кроме того, оно было дешевым – 14 с половиной долларов в неделю. Вдобавок я хотел жить поближе к университету, потому что тогда собирал материалы для книги об Израиле. Вы еще не забыли, о чем я веду речь? Я рассказываю вам о моем первом странствии с ЛСД, вернее, о странствии Тони.
Мы делили наше убогое жилище около семи недель – часть мая, весь июнь и начало июля. Делили хорошее и плохое, зной и дождь, спорили и мирились. И это было счастливое время, пожалуй, самое счастливое в моей жизни. Я любил Тони и думал, что она любит меня. На мою долю выпало не так уж много любви. Я вовсе не взываю к вашей жалости, просто констатирую факт, объективно и холодно. Моя природа уменьшает возможность любить и быть любимым. Человек с моими способностями, которому открыты чужие мысли, не слишком-то склонен к любви. Ему трудно любить, потому что он не до конца доверяет людям, чересчур много знает об их грехах, а это убивает чувство. Неспособный давать, он не способен и получать. Душа его, застуженная одиночеством, не склонна прощать; она становится невосприимчивой, да и другим нелегко полюбить такую. Петля затягивается, а в ней – горло того человека. Тем не менее я полюбил Тони и нарочно старался не заглядывать в глубины ее души, надеясь, что и моя любовь небезответна. А что, собственно говоря, определяет любовь? Мы предпочитали быть вдвоем, мы радовались друг другу. Нам никогда не было скучно вместе. И наши тела служили зеркалами душевной близости. Эрекция меня не подводила, у нее с этим тоже было все в порядке, и соития приводили в экстаз нас обоих. Я называл эти вещи параметрами любви.
В пятницу, на седьмой неделе нашего совместного проживания, Тони принесла из своей конторы два маленьких бумажных квадратика. В центре каждого проступало бледное сине-зеленое пятнышко. Секунду или две я недоуменно смотрел на них.
– Кислотка, – сказала она наконец.
– Кислотка?
– Ну да, ЛСД. От Тедди.
Тедди звали ее босса, главного редактора. Я знал, что такое ЛСД. Я читал о мескалине у Хаксли еще в 1957 году и был восхищен и заинтригован. Годами я ходил вокруг да около психоделических опытов, даже пытался записаться на программу исследования ЛСД в Колумбийском медицинском центре. Но опоздал, а затем наркотики стали всеобщим увлечением, пошли все эти истории о самоубийствах, психозах, вредных последствиях. Зная свою уязвимость, я решил, что умнее было бы оставить сию опасную забаву другим. Хотя все же было любопытно. И на тебе – кислотка таки нашла меня, и принесла ее моя возлюбленная.
– Говорят, это настоящий динамит, – сказала Тони. – Высшей пробы, лабораторное качество. Тедди уже пробовал из этой пачки; он говорит, что все очень гладко, никаких срывов или прочей чепухи в таком роде. Я думаю, завтрашний день мы проведем в «странствии», а в воскресенье отоспимся.
– Мы оба?
– Почему бы нет?
– Я полагаю, что обоим сразу отключаться необязательно.
Она как-то странно посмотрела на меня.
– Ты думаешь, что кислота сведет тебя с ума?
– Не знаю, я слышал массу трагических историй.
– А сам не пробовал?
– Нет, – признался я. – А ты?
– Тоже нет. Но я видела, как мои друзья пускались в странствие. – Меня передернуло при этом воспоминании о ее прежней жизни. – Они не сошли с ума, Дэвид. Сначала будет взлет, он длится около часа, и в голове все путается, однако в основном все странствующие сидят тихо-мирно, как… ну, как твой Олдос Хаксли. Можешь себе вообразить, что Хаксли спятил? Тараторит, несет чепуху, мебель ломает?
– А как насчет того парня, который убил в бреду свою тещу, или девушки, выпрыгнувшей из окна?
Тони пожала плечами.
– У них была неустойчивая психика, – сказала она надменно. – Скорее всего, они еще до того были близки к убийству или самоубийству, ЛСД же только подтолкнул их. Но мы же не хотим ничего такого, ни ты, ни я. А может быть, у них были слишком сильные дозы или им подменили наркотик. Таких случаев – один на миллион. У меня есть друзья, которые ширялись по пятьдесят-шестьдесят раз, и никаких неприятностей. – Она теряла терпение, ее голос звучал наставительно, где-то даже по-лекторски. Уважение ко мне заметно уменьшилось из-за этой моей нерешительности в духе старой девы. Мы явно были на пороге ссоры.
– В чем дело, Дэвид? Ты просто боишься.
– Я полагаю, что обоим пускаться в странствие неразумно. Мы же не знаем, как эта штука подействует.
– Странствовать вместе – это самое классное, что только можно придумать, – уверяла Тони.
– Но это рискованно. Мы же ничего не знаем. Слушай, ты можешь добыть еще кислотки, если захочешь?
– Наверное.
– Тогда ладно. Давай пойдем по порядку, шаг за шагом. Спешить незачем. Ты странствуешь завтра, я слежу за тобой. Я – в воскресенье, ты следишь. Если нам обоим понравится, в следующий раз мы путешествуем вместе. Договорились, Тони? Договорились?
Она принялась было возражать, уламывать меня, нагромождая один довод на другой, но потом спохватилась и отступила, изменила позицию, решила не создавать проблем. В мозг ее я не проникал, но и без того все было ясно, ибо я читал ее лицо как открытую книгу.
– Хорошо, – сказала она мягко, – не стоит ссориться по пустякам.
В субботу утром Тони не завтракала, – ей сказали, что странствовать надо натощак. После того как я поел, мы некоторое время еще сидели на кухне, а невинный на вид бумажный квадратик лежал между нами на столе. Мы притворялись, что его здесь вовсе нет. Тони держалась скованно. Не знаю, может быть, она сердилась на мое настойчивое желание отправить ее в странствие в одиночку или просто дрогнула в самый последний момент. Мы мало разговаривали, но она успела наполнить недокуренными сигаретами целую пепельницу. Время от времени Тони нервно усмехалась, тогда я брал ее за руку и улыбался, чтобы подбодрить, а мимо нас, любуясь трогательной сценой, сновали другие обитатели нашего этажа, которые тоже пользовались кухней. Сначала прошла Элоиза – хитренькая черная бездельница. Затем мисс Теотокис, хмурая няня, работавшая в госпитале Святого Луки. Мистер Вон, таинственный коротышка китаец, который всегда ходил в нижнем белье. Эйткен – начинающий школяр из Толидо и бледный как смерть наркоман Доналдсон – его сожитель. Некоторые кивали нам, но никто не сказал «доброе утро». В этом доме считалось хорошим тоном делать вид, что твои соседи – невидимки. Старая добрая нью-йоркская традиция.
Примерно в половине одиннадцатого Тони сказала: «Налей мне апельсинового сока». Я наполнил стакан из сосуда, помеченного моей фамилией. Тони подмигнула мне и широко улыбнулась, показывая зубы. Фальшивая бравада. Затем взяла пакетик, высыпала содержимое в рот, проглотила и запила соком.
– И надолго ты унесешься? – спросил я.
– Часа на полтора.
На самом деле все заняло не более пятидесяти минут. Мы вернулись в свою комнату, заперли дверь, включили проигрыватель, и потом только слабые звуки мелодии Баха нарушали тишину. Я пытался читать, Тони тоже, но страницы переворачивались не слишком быстро. Внезапно она посмотрела на меня и сказала:
– Я чувствую себя как-то странно.
– Есть что-нибудь?
– Голова кружится. Как при морской болезни. Затылок болит.
– Тебе дать чего-нибудь? Стакан воды? Соку?
– Спасибо, ничего. Теперь хорошо. На самом деле хорошо. – Улыбка застенчивая, но искренняя. Тони насторожена, но не испугана. Готова к своему странствию. Отложив книгу, я внимательно следил за ней, чувствуя себя эдаким ангелом-хранителем, почти желал, чтобы мне представилась возможность прийти ей на помощь. Нет, я не хотел ничего плохого, просто стремился оказаться нужным.
Она выдавала мне сводки о наступлении наркотика на ее нервную систему. Я делал заметки, пока она не буркнула, что шуршание карандаша ее отвлекает. Затем Тони заговорила о зрительных искажениях. Стены слегка изогнулись, щели на штукатурке стали узорными, все краски – необыкновенно яркими. Солнечные лучи, проходящие сквозь грязное окно, превратились в призмочки, дрожащие плевки спектра над полом. Музыка – я ставил любимые пластинки Тони – приобрела любопытную окраску: разделилась на отдельные последовательные мелодические линии. Тони казалось, что диск движется рывками, но звук, звук сам по себе приобрел необыкновенную плотность и осязаемость. Эти новые качества очень нравились Тони. Кроме того, в ушах у нее свистело, как будто ветер дул в лицо. Все становилось странным, незнакомым. «Я на другой планете», – повторила она дважды. Я припомнил страшные рассказы о видениях наркоманов, о падении в преисподнюю, о мучениях за грехи, истории, старательно расписанные усердными журналистами «Таймс» или «Лайф» для развлечения подписчиков, и чуть не заплакал от облегчения. Тони странствовала благополучно. Ведь я боялся наихудшего, но у нее все шло превосходно. Глаза закрыты, лицо незамутненное, спокойное, дыхание глубокое, равномерное. И затерялась моя Тони в королевстве трансцендентальных тайн. Теперь она почти не говорила со мной, только время от времени бормотала что-то невнятное и не к месту.
Прошло уже полчаса. Тони уходила от меня все дальше, и все глубже становилась моя любовь к ней. То, как она справляется с кислотой, внушало мне уважение, я восхищался силой ее личности. Сильные женщины – моя слабость. Я уже начал планировать свое собственное странствие, мысленно подбирал музыкальный аккомпанемент, воображал интересные смещения реальности, заранее представляя себе, как мы будем сравнивать наши ощущения, и сожалел о своей трусости, из-за которой лишился удовольствия странствовать вместе с Тони сегодня. Но что такое? Что с моей головой? Откуда это внезапное удушье? И давление в груди? И сухость в горле? Стены кривятся, воздух стал тяжелым, моя правая рука сделалась на добрый фут длиннее левой. Такие эффекты Тони отмечала немножко раньше. Но почему я чувствую их только теперь? Я дрожу. Ноги дергаются сами собой. Что это? Высший контакт? Так, кажется, принято говорить? Или я сидел слишком близко к Тони и частицы ЛСД случайно попали в мой организм?
– Дорогой Селиг, – снисходительно говорит мое кресло, – неужели ты так глуп? Все очень просто: ты выудил ощущения из ее головы.
Просто? Так ли уж просто? Я пораскинул мозгами. Могу ли я читать мысли Тони непроизвольно? По-видимому, могу. До сих пор, чтобы направленно заглянуть в чужой мозг, мне требовались хотя бы небольшие усилия. Но, вероятно, ЛСД сделал мышление Тони интенсивнее. Какое еще может быть объяснение? Она транслирует свои переживания, а я невольно воспринимаю их, несмотря на все мои благородные намерения уважать тайны ее личности. Кислота сама разрушила барьер между нами, заразила меня мыслями Тони.
Могу я уйти из ее мозга?
Наркотик действует на меня. Я смотрю на Тони, мне кажется, что она трансформируется. Маленькая черная родинка на ее щеке, в самом уголке рта, вдруг засияла всеми цветами радуги – красным, синим, фиолетовым, зеленым… Губы стали очень полными, рот – непомерно широким. Сплошные зубы, ряд за рядом, как у акулы. Как же я не замечал раньше эту хищную пасть? Она просто пугает меня. Шея удлинилась, туловище сжалось, груди ерзают под знакомым красным свитером, словно беспокойные кошки. Свитер принял угрожающий, зловеще-пурпурный оттенок. Отодвинувшись от Тони, я глянул в окно. По грязному стеклу разбежались трещины, которых я раньше не замечал. Оно вот-вот взорвется и осыплет нас осколками. На той стороне улицы здания словно присели, в их изменившейся позе есть что-то опасное. И потолок надвигается на меня; я слышу глухие удары. «Это шаги соседа сверху, – говорю я себе, но мне чудится, что там людоеды готовят себе обед. Так вот что такое странствие с кислотной! И наша молодежь, цвет нации, идет на это добровольно, даже с охотой, для того чтобы развлечься?
Нет, я должен отключиться, прежде чем эта штука изуродует меня. Не хочу! Уйду!
Легко сказать. У меня были свои приемы блокирования сигналов, отключения от их потока. Но сегодня они не действуют. Я беспомощен против ЛСД. Пытаюсь укрыться от этих пугающих впечатлений, но они вторгаются в меня насильно. Я совершенно открыт всем эманациям Тони, я захвачен ими. Погружаюсь все глубже и глубже. Так это и есть странствие? Мне оно определенно не нравится. Удивительно, но Тони ведь хорошо. Почему же так скверно мне – ее случайному попутчику?
Все, что есть в мозгу у Тони, перетекает ко мне. Проникновение в чужую душу не новинка для меня, но такого еще не было. Я получаю информацию, невероятно искаженную наркотиками. Нечаянный наблюдатель в душе Тони, что же я там увидел? Пляску демонов. Неужели в ней действительно такой мрак? В предыдущие разы не было ничего похожего. Кислота обнажила некий уровень кошмаров, недоступный мне ранее. Перед моим мысленным взором проходило, как на параде, ее прошлое. Любовники. Совокупления. Отвращение. Поток менструальной крови; или же эта алая река – намек на что-то еще более греховное? Комок боли. Ее жестокость и жестокость по отношению к ней. Вот Тони отдается многочисленным мужчинам. Они маршируют, чеканя шаг, все их движения механические. В красном свете поблескивают их твердые члены. Один за другим они входят в ее лоно, я вижу, как из него брызжет свет. Их лица – маски… Я не знаю никого из них. А почему нет в этом ряду меня? Где я? Где я? Ах, вот он я – в сторонке, незначительный, неуместный. И это я? Таким она видит меня на самом деле? Летучая мышь, волосатый вампир, суетливый кровосос. Или это только Дэвид Селиг в глазах самого Дэвида Селига? Образ, скачущий от меня к ней и обратно, как отражение в зеркалах парикмахерской? Боже, помоги мне, я вложил в нее свой собственный гнусный опыт, получил его обратно и проклинаю ее за то, что она приютила не ею созданные кошмары.
Как порвать эту цепь?
Я встал с кресла с трудом. Меня тошнило, ноги заплетались и норовили разъехаться. Комната кружилась и плыла перед глазами. Где дверь? Ручка шарахнулась в сторону. Я потянулся за ней.
– Дэвид? – позвала Тони. – Дэвид-Дэвид-Дэвид-Дэвид-Дэвид-Дэвид…
– На свежий воздух, – бормочу я. – Наружу, хоть на минутку…
Но лучше не стало. Кошмары преследовали меня и за дверью. Я прислонился к влажной стене, уцепился за мигающее бра. Мимо меня, бесшумный, словно призрак, проплыл китаец. Где-то вдалеке звонил телефон. Хлопнула дверца холодильника, затем еще и еще раз. Китаец проплыл снова в том же направлении, дверная ручка ушла от меня, и Вселенная свернулась и затянула у меня на горле петлю. Энтропия возрастала. Зеленая стена потела зеленой кровью. Голос, колючий как чертополох, спросил: «Селиг? Вам плохо?» Это Доналдсон – героинщик. Лицо у него как череп. Рука на моем плече, сплошные кости. «Вы больны, Селиг?» – спрашивает он. Я отрицательно мотаю головой… Доналдсон тянется ко мне, пустые глазницы его черепа отделяет от моего лица один дюйм. Он долго изучает меня и говорит: «Ты забалдел, парень? Правда? Слушай, если у тебя все уродуется, пошли к нам. У меня есть штука, которая помогает».
– Нет. Все в порядке.
Шатаясь, бреду в свою комнату. Дверь внезапно стала податливой, не заперта, оказывается; толкаю ее двумя руками и ставлю на место, пока не щелкнул замок. Тони сидит там, где я ее оставил. Лицо – ужасно, чистейший Пикассо. Я в испуге отворачиваюсь.
– Дэвид?
Голос у Тони грубый, хриплый, ниже обычного октавы на две и как бы заполнен скребущей шерстью от верхних тонов и до самых нижних. Я машу руками, чтобы она замолчала, но она продолжает шуршать, хочет понять, что случилось, зачем я выбегал из комнаты. Каждый звук – мучение для меня. И образы ие перестали перетекать из ее мозга в мой. Эта вонючая летучая мышь с моим лицом еще хмурится в ее черепе. Тони, я думал, что ты любишь меня. Тони, я думал, что сделал тебя счастливой! Падаю на колени, уткнувшись головой в ковер, инкрустированный грязью. Ему миллион лет, этому вытертому, с торчащими нитками, изделию времен плейстоцена. Тони подходит ко мне, наклоняется. Одурманенная наркотиком, она заботится о своем трезвом товарище, который неким загадочным образом тоже оказался в странствии.
– Я не понимаю, – шепчет она. – Ты плачешь, Дэвид? У тебя все лицо в пятнах. Я что-нибудь сказала не так? Не обращай внимания, пожалуйста, Дэвид. У меня было такое хорошее странствие, а теперь… Я совсем не понимаю…
Летучая мышь. Вампир. Распростер резиновые крылья. Ощерил желтые клыки.
Кусается. Сосет. Пьет.
Выдавливаю из себя:
– Я… в странствии… тоже…
Мое лицо тычется в ковер. Запах пыли в сухих ноздрях. В мозгу ползают трилобиты. Летучая мышь в ее голове. Резкий смех в коридоре. Телефон. Дверь холодильника: «хлоп, хлоп, хлоп!» На лестнице танцуют каннибалы. Потолок давит мне на спину. Мой голодный мозг грабит душу Тони. То, что в щелку видно, для тебя обидно.
– Ты взял другую кислотку? – спрашивает Тони. – Когда?
– Я не брал.
– Тогда почему ты не в себе?
Не отвечаю. Пресмыкаюсь. Ежусь. Потею. Стенаю. Проваливаюсь в ад. Ведь Хаксли предупреждал меня! Я не хотел, чтобы Тони пускалась в странствие. Я не просил ее видеть все это. Моя оборона разрушена. Тони поразила меня. Тони проглотила меня.
Она недоумевает:
– Ты тоже видишь, что у меня в голове, Дэвид?
– Да, вижу. – Жалкое безоговорочное признание. – Я читаю твои мысли.
– Что ты сказал?
– Сказал, что могу читать мысли. Вижу каждую. И каждое событие. Я вижу себя твоими глазами. О боже, Тони, Тони! Это ужасно!
Она тянется ко мне, хочет, чтобы я смотрел ей в лицо. Она требует разъяснений. Что это такое: чтение мыслей? Говорил я такие слова или их сочинил ее отравленный мозг? Да, я сказал, да, я говорил. Ты спросила, читаю ли я твои мысли. Я сказал: «Да!»
– Никогда не спрашивала такого, – говорит она.
– Но ты же спросила. Я слышал.
– Я не спрашивала. – Тони дрожит. Мы оба дрожим. Голос у нее слабый. – Ты хочешь испортить мое странствие. Зачем ты хочешь мне навредить? Зачем портишь все? У меня было такое хорошее странствие. Такое хорошее…
– Не для меня.
– Но ты же не был там.
– Был!
В ее взгляде полнейшее непонимание. Оттолкнувшись от меня, она со всхлипом падает на кровать. Мозг ее, сбрасывая гротесковые наркотические образы, излучает пласт простых грубых эмоций: страх, возмущение, боль, гнев. Она думает, что я нарочно хочу обидеть ее. Как бы я ни оправдывался, теперь ничего не поправишь. Она презирает меня. Я для нее вампир, кровосос, пиявка. Она знает о моем даре, вот в чем суть. Мы перешли роковой порог. Она никогда уже не будет думать обо мне без муки и стыда. И я о ней – тоже. Я бегу из комнаты в холл, к Доналдсону и Айткену. «Скверное странствие, – бормочу я. – Жалко беспокоить вас, но…»
Я оставался у них до конца дня. Они дали мне успокаивающее, мягко помогли уйти от наркоза. Галлюцинации Тони еще доходили до меня с полчаса, как будто неразрывная пуповина тянулась от нее ко мне по всему коридору. Но затем, к моему облегчению, контакт начал ускользать, бледнеть, меркнуть и, наконец, с явственно слышным щелчком исчез окончательно. Красочные фантомы перестали бередить мою душу. Цвет, размеры и структура вещей вернулись к норме. Я снова оказался в полном одиночестве в своем черепе. Мне хотелось прослезиться в честь освобождения. Я сидел, прихлебывая бром-зельтерскую, а время потихонечку утекало. Мы беседовали – мирно, цивилизованно, без горячности – о Бахе, средневековом искусстве, Ричарде Никсоне, выпивке и многих других вещах. Я плохо знал своих собеседников, но они не пожалели времени, чтобы облегчить боль чужого человека. Мало-помалу я оправился. Вскоре после шести, сердечно поблагодарив хозяев, я вернулся в свою комнату. Тони не было. И обстановка странно изменилась. С полок исчезли книги, со стен – картины, дверь чулана была распахнута, половины вещей не хватало. Одурманенный и усталый, я не сразу сообразил, что произошло. Сначала я даже решил, что нас ограбили, и только потом меня как осенило.
Тони ушла!

Глава 11

Первая примета зимы: морозец слегка пощипывает щеки. Чересчур быстро прошел октябрь. Небо выглядит больным, покрыто грустными, грузными низкими облаками. Вчера шел дождь, смывая желтые листья с деревьев, теперь они лежат на мостовой Колледж-уолк, а веточки на верхушках дрожат от пронизывающего ветра. Повсюду лужи. Усаживаюсь возле массивной зеленой туши alma mater, подстилаю листы газеты на холодные, сырые каменные ступени – сегодняшний выпуск «Коламбия дэйли спектейтор». Двадцать с лишним лет назад, когда я был глупым и самолюбивым новичком, мечтавшим о карьере журналиста, – здорово же: репортер, читающий мысли, – «Спек» казался мне центром жизни; теперь он служит только для обеспечения сухости моей задницы.
И вот он я, сижу. Мои приемные часы. На коленях у меня покоится толстая манильская папка, перевязанная резиновой лентой. В ней аккуратно отпечатанные, каждое с медной скрепкой, пять семестровых сочинений – результат моих трудов за неделю: «Романы Кафки», «Шоу как трагик», «Концепция синтетического. Априорные утверждения», «Одиссей как выразитель своей эпохи», «Эсхил и трагедия Аристотеля». Древнее академическое собачье дерьмо, предназначенное для того, чтобы веселые молодые люди, не желая пачкаться в нем, позволили бы старому спецу заработать на хлеб насущный. Сегодня день продажи товара, а может быть, мне удастся выудить заказы. Без пяти одиннадцать. Скоро появятся мои клиенты.
Я оглядываюсь по сторонам. Мимо спешат студенты, прижимая к себе пачки книг. Ветер треплет волосы девушек, груди у них подпрыгивают в такт шагам. Все они кажутся мне устрашающе молоденькими, даже мужчины, особенно бородатые. Понимаете ли вы, что каждый год в мире становится все больше и больше молодых? Племя их растет, а старые пердуны между тем срываются с нижнего конца кривой в могилу. Есть уже доктора наук, которые на 15 лет моложе меня. Разве это не убийцы?! Вообразите себе, ребенок родился в 1950 году, а сейчас у него уже докторская степень. В 1950 году я брился три раза в неделю и онанировал по средам и субботам. Я был половозрелым бычком, пяти футов девяти дюймов росту, с амбициями, горестями, знаниями, я был личностью. А эти новоиспеченные доктора были беззубыми младенцами, только, что выскочившими из матки, со сморщенными личиками, мокрыми от околоплодных вод. Как же они стали докторами так быстро? Обогнали меня, пока я уныло плелся по своему пути.
Когда я настраиваюсь на жалостливый лад, то нахожу свое собственное общество утомительным. Чтобы отвлечься, зондирую мысли проходящих мимо. Играю в свою старую, единственную игру. Селиг – шпион с душой вампира, высасывает интимные подробности из невинных чужаков, чтобы потешить свое холодное сердце. Но сегодня голова моя набита ватой. До меня доходит только слитное бормотание, нерасчлененное, без содержания. Ни отдельных слов, ни проблесков личности, ничего о сущности души. Плохой день. Никакого смысла в сигналах, все нити информации одинаковы. Триумф энтропии. Вспоминаю о миссис Мур у Фостера, которая пыталась найти откровение в эхе малабарских пещер, но до нее доходило лишь монотонное всепоглощающее «бум!». Все мозги, плывущие мимо меня по Колледж-уолк, сообщают мне только одно-единственное «бум!». Может быть, я не заслуживаю ничего другого? Любовь, страх, вера, преданность, благочестие, голод, самодовольство, все внутренние монологи приходят ко мне одинаково: «Бум!» Надо потрудиться, чтобы исправить это. Еще не слишком поздно для войны с энтропией. И вот постепенно, стараясь, потея, стремясь к достойной цели, убеждая свое восприятие функционировать, я раздвигаю просвет. Да, да! Назад, к жизни! Просыпайся, проклятый шпион! Выдай мне положенную порцию информации. И сила моя возвращается. Внутренний мрак слегка проясняется. Полосы изолированных, но осмысленных мыслей находят дорогу в мой мозг… «Невротик, но не псих же…» – «Пойду к начальнику отделения, пусть раскопают все это…» – «Билеты в оперу, но я должна…» – «Трахаться приятно, трахаться очень важно, но есть и большее…» – «Словно стоишь на вышке перед прыжком…» Хаотическая болтовня, однако она означает, что дар мой еще не умер, и это меня немного утешает. Мой дар всегда представлялся мне как бы червяком, обернувшимся вокруг мозга. Бедный усталый червяк, морщинистый и усыхающий. Кожа его, некогда блестящая, ныне покрыта вонючими чешуйками. Такой образ пришел ко мне недавно, но даже и в лучшие дни я считал свой дар чем-то чуждым, посторонним. Жилец! Он и я, я и он. Я обсуждал подобные вещи с Найквистом. (Он не упоминался еще в этих излияниях? Возможно, нет. Человек, которого я когда-то знавал, бывший мой друг. В его черепе тоже обитал своего рода пришелец.) Так вот, Найквисту мое сравнение не понравилось.
– Такое раздвоение бывает у шизоидов, – сказал он. – Твой дар – это ты, а ты – твоя сила. Зачем отделять себя от собственного мозга?
Возможно, Найквист и был прав, но объяснение пришло слишком поздно. Пусть будет как раньше. Он и я, по отдельности, пока смерть не разлучит нас окончательно.
А вот и мой клиент – могучий полузащитник Пол Ф. Бруна. Лицо у него раздутое и багровое. Он не улыбается, поскольку субботний героизм обошелся ему в несколько зубов. Я развязываю резиновую ленту, извлекаю «Романы Кафки» и вручаю ему сочинение.
– Шесть страниц, – говорю я. – Аванс я получил в свое время – десять долларов. Вы должны мне еще одиннадцать баксов. Хотите сначала прочесть?
– Хорошо получилось?
– Не пожалеете.
– Верю вам на слово. – Он строит болезненную гримасу, извлекает толстый бумажник и кладет мне на ладонь зеленые. Я тут же проникаю в его мозг, поскольку сила моя, черт возьми, вернулась. Один взгляд, и я считываю с верхнего уровня зубы, выбитые на футболе, в качестве утешения – хорошая драка в клубе Братства в субботу вечером, смутная надежда отоспаться как следует после следующей субботней игры и т. д. и т. д. А в отношении сегодняшней сделки – чувство вины, смущение и даже некоторое раздражение против меня за то, что я ему помог. Вот она, благодарность гоя. Я сую деньги в карман. Он благодарит коротким кивком и уносит «Романы Кафки», прикрывая их рукой, – видимо, стыдясь. Торопливо бежит вниз по лестнице к Гамильтон-Холлу. Я слежу, как удаляется его широкая спина. Внезапный порыв холодного ветра, поднявшегося от Гудзона, пробирает меня до костей.
Бруна остановился у солнечных часов, где его окликнул тощий черный студент добрых семи футов ростом. Очевидно, баскетболист. На нем синяя форменная куртка, зеленые теннисные туфли и тугие трубообразные желтые брюки. Такое впечатление, что только одни ноги у него не меньше пяти футов длиной. Бруна показывает ему головой на меня; черный кивает. Кажется, я приобрел нового клиента. Затем Бруна исчезает, а верзила проворно перебегает дорогу и поднимается по ступенькам. Его кожа настолько черна, что даже отливает лиловым, но в чертах есть приметы кавказской расы: угловатость, резкие свирепые скулы, гордый орлиный нос, тонкие холодные губы. Он определенно красив, эдакая ходячая статуя, своего рода идол. Может быть, гены его вообще не негроидные, а эфиопские, или же тех племен, что живут по берегам Нила. И все же на голове у него темная как ночь масса курчавых волос, агрессивное африканское гало, замысловатая прическа, футом или даже больше в диаметре. Меня не удивили бы надрезы на щеках или кость, продетая сквозь ноздри. Когда он приближается, мой разум, едва скользнув по поверхности, ловит общие периферийные излучения его личности. Все предсказуемо, даже стереотипно. Я и раньше ожидал, что он обидчив, зол, заносчив, готов к отпору. Но вот что до меня доходит еще: яростная расовая гордость, потрясающее физическое самодовольство, воинственное недоверие к другим, особенно белым. Знакомые черты.
Его длинная тень ложится на меня, будто солнце внезапно зашло за облако… «Вы Селиг?» – спрашивает он, покачиваясь на пятках. Я киваю. Тогда он изрекает:
– Яхья Лумумба.
– Прошу прощения?
– Яхь-я Лу-мум-ба.
Блестящие белки его глаз, окаймленные блестящим же пурпуром, сверкают от злости. По тону его я понимаю, что он назвал свое имя, или, по крайней мере, то имя, каким предпочитает пользоваться. И еще понимаю, что, по его мнению, это имя должно внушать почтение всем и каждому в кампусе. Но что я знаю о современных «звездах» колледжа? Может быть, он способен выиграть пятьдесят мячей за одну игру, но я-то о нем не слыхал.
– Говорят, ты пишешь сочинения, парень? – спрашивает он.
– Правильно.
– Тебя рекомендовал мой приятель, Бруна. Сколько ты берешь?
– Три с половиной доллара за страницу на машинке. Два экземпляра.
Подсчитав в уме, он возмущается:
– Ну и обдираловка!
– Так я зарабатываю себе на жизнь, мистер Лумумба. – Ненавижу себя за это гадкое, трусливое «мистер». – Получается около двадцати долларов за сочинение среднего размера. Приличная работа требует много времени, так?
– Да-да. – Отработанное манерное пожатие плечами. – О’кей. Я не буду торговаться с тобой, парень. Мне нужна твоя работа. Ты знаешь что-нибудь о Европайде?
– Еврипиде?
– Я так и сказал. – Он подмигивает мне, с преувеличенной манерностью напирая на свое «дынное» (южнонегритянское) произношение. – Тот греческий тип, который писал пьесы.
– Я знаю, кого вы имеете в виду. Какого рода сочинение о Еврипиде вам нужно, мистер Лумумба?
Он извлекает из верхнего кармана куртки листок и разыгрывает целое представление, притворяясь, будто читает:
– Проф, он хочет, чтобы мы сравнили тему Электры у Европайда, Софокла и Иск… Эйск…
– Эсхила?
– Ну да, его. Пять-десять страниц. К десятому ноября. Успеешь провернуть?
– Наверно, смогу. Больших трудностей не будет. – В моих закромах лежит мое собственное сочинение 1952 года на ту же самую старую, избитую, затасканную тему. – Но мне нужны некоторые данные для заглавной страницы. Как пишется в точности ваше имя, фамилия профессора, номер курса…
Он начинает мне диктовать. Одновременно я настраиваюсь на сканирование его мозга, чтобы составить представление о его знаниях и подходящей лично для него тональности сочинения. О, это было бы классическое произведение, если бы я написал про Европайда на южнонегритянском «дынном» жаргоне, со всеми этими их словечками – «хиппово, лажово, джазисто, соплисто», каждой строкой издеваясь над жирной профессорской рожей. Я-то мог бы, но Лумумба не обрадуется. Подумает, что я нарочно, что я высмеиваю его, а не профессора. Так что, пожалуй, не стоит. Поэтому я запускаю свои змеиные щупальца глубже под его шерстяной скальп, в серый студень мозга: «Эй, большой черный человек! Рассказывай, что ты за личность!» – и выдавливаю яркую картину, куда более яркую, чем то зрелище, которое он обычно являет собой на людях. У него на лице написаны гордыня черномазого, недоверие к бледнолицему чужаку, самодовольное восхищение своей длинноногой мускулистой фигурой. Но это только общий настрой, стандартная меблировка его ума. Пока что я не проник в сущность Яхьи Лумумбы, уникального индивидуума, в чей стиль я должен войти. Зондирую глубже. И чувствую жар, словно шахтер на глубине в пять миль, приближающийся к очагу расплавленной магмы. Понимаю, что этот Лумумба как бы постоянно кипит. Накал его мятежной души настораживает меня, но я еще не получил достаточно информации и продолжаю углубляться, пока поток его неистовства не захлестывает меня с убийственной силой: «Жид хренов. Мамочка его лысая напихала ему в голову дерьма, тянет с меня три с половиной за страницу, надо бы ужидить жида, шкурника, паразита, чтобы не выпендривался своим еврейством. Ручаюсь, у него особая цена для черных. Я бы выкинул его зубы на помойку, если бы сам мог написать эту собачью работу, но я не могу. На кой черт мне тратиться на этого, мать его, Европайда, Софокла, Искила, знать не хочу это дерьмо, другое в голове, с «Роджерами» игра очко в очко, судья дает мяч, и он для Лумумбы. И все думают – промажет. А он на черте, большой, уверенный, шесть футов десять дюймов, держит рекорд на счету Колумбии. Один мяч, второй! У Лумумбы планы на сегодняшнюю вечеринку. Европайд, Софокл, Искил, какого хрена должен я знать о них, что хорошего написали они для черного человека, эти дохлые занюханные греки? Все только для жидовского дерьма. Что они знают о четырех веках рабства, у нас другое в голове, что знают они, особенно эта мамаша со своим выродком? Теперь я должен платить ему двадцать баксов за то, в чем не силен, скажет, я должен, что хорошего в этом, почему, почему, почему?»
Ревущая топка. Ошеломляющий жар. Я имел дело с горячими головами, но этот – самый горячий. Имел дело, но тогда я был моложе, сильнее, устойчивее. Сейчас я не могу выдерживать такой вулканический напор. Сила презрения этой живой башни магнетически усиливает мое презрение к самому себе, заставляет меня сочувствовать ему. Он – воплощение ненависти. Мой бедный слабеющий дар не может вынести ее. Некий автоматический предохранитель отключается, чтобы уберечь меня от перегрузки: ментальные рецепторы замыкаются. Это что-то новое для меня, что-то странное: что за непонятный глушитель? Как будто нет ни ушей, ни глаз, ни мыслей, одно лишь гладкое туловище. Все сигналы гаснут, мозг Лумумбы отодвигается, становится непроницаемым, меня выталкивает из глубины, я принимаю только самые общие излучения, затем исчезают и они. Остаются лишь серые мутные выделения, говорящие о присутствии другого человека. И вот неразличимо все. Связь прервана. В ушах у меня звон, это результат внезапного молчания, молчания, оглушительного как гром… Новый этап моего падения. Никогда еще я не терял так свою хватку, не выскальзывал так из чужого мозга. Гляжу снизу вверх, изумленный, потрясенный.
Тонкие губы Яхьи Лумумбы туго сжаты, он смотрит на меня с отвращением, не подозревая, что со мной происходит. Слабым голоском говорю:
– Я хотел бы получить десять долларов в качестве аванса. Остальное заплатите, когда я вручу вам сочинение.
Он заявляет, что сегодня у него нет с собой денег. Его очередной чек из студенческого фонда не действует до начала следующего месяца. По его мнению, я должен делать работу под честное слово…
– Берись или отказывайся, парень.
– Можете вы заплатить пять? – спрашиваю. – Для почина. Так я не могу… У меня свои расходы.
Он смотрит свирепо откуда-то из-под облаков. Вытянулся в полный рост на девять или десять футов, не меньше. Ни слова не говоря, вытаскивает пять долларов, комкает и с презрением швыряет мне на колени.
– Я буду здесь девятого ноября утром, – бормочу я ему вслед.
Европайд, Софокл, Ихил!!! Сижу оглушенный, трепещущий и прислушиваюсь к гремящей тишине. Бум! Бум! Бум!

Глава 12

В те минуты, когда его, как героев Достоевского, терзали мучительные сомнения, Дэвид Селиг думал, что его странная сила – проклятие, страшное наказание за некий невообразимый грех. Каинова печать, может быть. Конечно, этот дар причинял ему массу хлопот, но, с другой стороны, он понимал, что назвать проклятием свою редкостную способность – просто дерьмовый мелодраматизм. Сила – дар небес. Сила приводит его в экстаз. Без этой силы он – ничто, а с силой он – бог. Какое же это проклятие? И что в нем ужасного? Нечто забавное произошло, когда гамета встретилась с гаметой в чреве матери и судьба воскликнула: «Будь богом, малыш Селиг!» И это ты отвергнешь? Софокл, в возрасте 88 лет или около того, радовался, что избавился от гнета физических страстей. «Я свободен, наконец, от тирании своего хозяина», – говорил мудрый и счастливый Софокл. Но можем ли мы сделать вывод, что Софокл, если бы Зевс дал ему возможность изменить всю свою жизнь, выбрал бы пожизненную импотенцию? Не валяй дурака, Дэвид: неважно, что телепатия насиловала тебя, а она насиловала тебя основательно, ты не отказался бы от нее ни на миг. Потому что она приносит тебе радость.
Дар твой приносит радость.  Суть толстенного фолианта в одной фразе. Смертные рождены в юдоли слез, и они находят радости там, где могут найти. Некоторые в сексе, другие в наркотиках, алкоголе, телевидении, кино, картах, биржевой игре, на бегах, в рулетке, коллекционировании древних изданий, карибских круизах, китайских табакерках, англосаксонской поэзии, профессиональном футболе, кто в чем. Но все это не для него, не для Дэвида Селига с его проклятием. Его назначение – сидеть спокойно и впитывать потоки мыслеволн, принесенных телепатическим бризом. С величайшей легкостью он проживает сотню добавочных жизней. У него внутри сокровищница с тысячами душ. Экстаз! Конечно, экстатическая составляющая была когда-то наиважнейшей в начале жизни.
Наилучшие свои годы он прожил с четырнадцати до двадцати пяти. До того он был слишком наивен, еще не оформился, не мог полностью оценить информацию из чужих мозгов. Позднее же растущая горечь, тоскливое ощущение изоляции подавляли радость. От четырнадцати до двадцати пяти. Ах, эти золотые годы!
Тогда все было живее. Жизнь казалась сном наяву. В мире будто не существовало стен: он мог проникнуть куда угодно, увидеть все, что угодно. Ошеломительный аромат бытия. Погружение в настой восприятия. Только после сорока Селиг понял, как много он утратил с годами и в фокусировке, и в глубине. Сила его начала заметно тускнеть после тридцати с хвостиком. Вероятно, она и до того слабела, но так постепенно, что он даже не сознавал этого. Изменения происходили, безусловно, но скорее качественные, а не количественные. Теперь, даже в лучшие дни, прием не был столь четким, как в ранней юности. В те далекие годы он принимал не только обрывки рассуждений или рассеянные кусочки чувств, но также и целиком всю Вселенную, буйство красок, ароматов, текстур; весь мир со своим бесконечным набором ощущений был в его распоряжении и ради удовольствия Дэвида отображался на округлом экране двух полушарий его мозга.
Например: вот он лежит, разморенный полуденным солнцем, на щекочущем стоге августовского сена. Вокруг летний пейзаж в стиле Брейгеля. 1950 год. Дэвид где-то на полпути между своим пятнадцатым и шестнадцатым днями рождения. Слышатся звуки – маэстро Бетховен, Шестая симфония, нежное бурление, сладко поют флейты и игривые пикколо. Солнце повисло в безоблачном небе. Легкий ветерок шевелит ветви ив, что окаймляют по периметру поле. Дрожат молоденькие колоски, журчит ручеек, кружит над головой скворец. Селиг слышит кузнечиков. Слышит гудение москитов, спокойно следит, как они снижаются, садятся на его голую, безволосую, блестящую от пота грудь. Он бос, на нем только тугие темно-синие джинсы. Городской мальчик на отдыхе в деревне.
Ферма в Катскиллских горах, двенадцать миль к северу от Элленвилла. Она принадлежит Шилям – семейству рыжих тевтонов, которые торгуют яйцами и зерном и помимо этого подрабатывают, сдавая домик для гостей горожанам, жаждущим отдохнуть на свежем воздухе. В этом году у них живут Сэм и Аннета Штейн из Бруклина, штат Нью-Йорк, с дочерью Барбарой. Штейны же пригласили провести неделю на ферме своих близких друзей, Пола и Марту Селиг, а также их сына Дэвида и дочь Джудит. (Сэм Штейн и Пол Селиг строили тогда планы, которые должны были полностью опустошить их банковские счета и разрушить дружбу двух семей. Планы состояли в том, чтобы стать партнерами по поставке запасных частей для телевизоров. Пола Селига всегда тянуло на неразумные авантюры в бизнесе.) Сегодня, на третий день их визита, Дэвид случайно оказался в полном одиночестве. Отец его вместе с Сэмом удалился в окрестные холмы, чтобы обсудить на приволье все детали своей задумки. Жены, взяв с собой пятилетнюю Джудит, уехали обследовать старые лавки Элленвилла. Дома не осталось никого, кроме молчаливых Шилей, погруженных в свои домашние дела, и 16-летней Барбары Штейн, которая училась в одной школе с Дэвидом начиная с третьего класса. Волей-неволей Дэвид и Барбара должны были провести вместе целый день. Штейны и Селиги, очевидно, лелеяли надежду, что между их отпрысками разовьется роман. Весьма наивно с их стороны. Барбара, сочная, безусловно красивая черноволосая девочка, длинноногая, с гладкой кожей, была старше Дэвида на шесть месяцев хронологически и на три или четыре года по развитию. Нельзя сказать, что он был ей неприятен, но все же казался странным, чуждым и даже отталкивающим существом. Она не знала о его особом даре, никто не знал, но у нее было семь лет, чтобы приглядеться к нему и почувствовать что-то подозрительное… Барбара была заурядной натурой, настроилась рано выйти замуж (за доктора, адвоката или страхового агента), иметь кучу детей, и, разумеется, роман с чудаковатым Дэвидом ее не прельщал. Дэвид понимал это очень хорошо, поэтому не был ни удивлен, ни разочарован, когда Барбара после полудня ускользнула из дома. «Если кто-нибудь спросит, – велела она, – скажи, что я пошла погулять в лес». Под мышкой у нее был сборник стихов, но книжка не ввела Дэвида в заблуждение. Он знал, что Барбара, едва выдается возможность, бежит трахаться с 19-летним Гансом Шилем.
И вот он предоставлен сам себе. Неважно, у него найдется чем поразвлечься. Он немножко походил по ферме, поглазел на курятник и комбайн, а затем забрался на стог, зная, что тут его вряд ли кто потревожит. Что ж, пора посмотреть мыслефильм. Дэвид лениво раскинул свой невод. Сила его проснулась и двинулась наружу в поисках излучений. Ну, и что нам почитать, что почитать? А, вот оно, ощущение контакта. Вопрошающий мозг поймал чей-то другой, маленький, гудящий, тусклый, но сильный. Пчелиный мозг. Контакты у Дэвида устанавливались не только с людьми. Конечно, от пчелы не поступают ни слова, ни понятия. Если пчела и может думать, Дэвид неспособен расшифровать ее мысли. Но он может войти и в мозг насекомого, почувствовать, что такое – быть маленьким, юрким, крылатым и пушистым. До чего же сух мир пчелы: бескровен, безводен, бесплоден! Он взлетает вместе с пчелой. Снижается. Спасается от пролетающей птицы, чудовищного крылатого слона. Глубоко зарывается в ароматную пыльцу цветка. Взмывает снова. Глядит на мир через фасеточные глаза. В них все расколото на тысячи кусочков, словно смотришь сквозь растрескавшееся стекло; и основной цвет – серый, но со странными вкраплениями синего и алого. Это так не похоже на привычные для нас краски, – напоминает наркотические эффекты, мог бы он сказать двадцать лет спустя. Но мозг пчелы очень ограничен. Дэвид резко бросает насекомое и переключает внимание на хлев. Душа курицы. О, да она несет яйцо! Ритмичные потуги, приятные и болезненные одновременно, словно испражняешься, но с трудом. Неистовое кудахтанье. Запах курятника, острый и колючий. Слишком много соломы вокруг. Мир курицы темный и тупой. О небо, о небо! Ухх! Оргазм. Восхищение. Яйцо скользит через проход и укладывается в целости в гнездо. Курица оседает, довольная, усталая, опустошенная. Дэвид покидает ее в момент экстаза и направляется в окружающие леса в поисках людских умов. Насколько богаче, насколько сильнее связь с представителями своего вида! Его личность сливается с личностями индукторов. Это Барбара Штейн, она с Гансом Шилем, совершенно нагая, лежит на ковре из прошлогодних листьев. Ноги ее раздвинуты, глаза закрыты. Тело мокрое от пота. Пальцы Ганса впиваются в ее мягкую плоть, грубая белобрысая щетина царапает кожу девушки. Под тяжестью мужского тела грудь ее стала плоской, воздух начисто выжат из легких. Ганс ритмично вводит в нее свой длинный член, таранит снова и снова. Трепет повторными волнами распространяется от лона, постепенно слабея с расстоянием. Сквозь ее мозг Дэвид следит за воздействием твердого пениса на нежную, скользкую внутреннюю оболочку. Он слышит громкое сердцебиение девушки. Замечает, как она барабанит пятками по ногам Ганса. Слизь ее собственных выделений на ягодицах и бедрах. И в заключение Дэвид ощущает первые судороги оргазма. Он старается не расстаться с Барбарой, но знает заранее, что это не получится. Удерживать чужое сознание в такой момент – все равно что оседлать дикую лошадь. Таз Барбары ерзает по земле, ногти царапают спину любовника, голова дергается из стороны в сторону, рот жадно ловит воздух, и на вершине наслаждения она вышвыривает Дэвида из своего непокорного ума. Однако, проделав небольшой путь, он переселяется в мозг Ганса Шиля, который бесплатно объясняет жадно любопытному девственнику, что ты ощущаешь, греясь в огне женщины и тараня, тараня, тараня, хотя мускулы ее тела яростно сжимаются, сопротивляясь разбухшему рогу. А затем, почти немедленно, приходит радость кульминации. Дэвид напрягает всю свою силу, чтобы сохранить контакт в суматохе окончания. Но нет, его выталкивают, он несется куда-то, не разбирая дороги, пока не находит новое прибежище. Здесь тихо. Он скользит в темноте и прохладе. Веса нет совсем. Тело длинное, нежное и проворное. Ум почти пуст, через него пробегают лишь слабые холодные ощущения низшего порядка. На этот раз он вошел в сознание рыбы, наверно, речной форели. Он несется вниз по течению быстрого потока, наслаждается плавностью своего движения и податливостью чистой ледяной воды, омывающей плавники. Дэвид видит очень мало, обоняет еще меньше. Информация приходит к нему в виде тончайших прикосновений к чешуйкам. Легко воспринимая каждое новое явление, он пошевеливает плавниками, чтобы избежать зубов или камней или же войти в более быстрое течение. Процесс этот приятен сам по себе, но форель слишком уж тупа, и Дэвид, которому вполне хватило двух-трех минут в сознании рыбы, легко перемещается в более сложный мозг, в мозг упрямого старика Георга Шиля – отца Ганса. В этой голове Дэвид еще не бывал ни разу. Старику далеко за шестьдесят, он угрюм, неуступчив, говорит мало, весь долгий день расхаживает по имению с хмурым выражением, застывшим на суровом квадратном лице. Дэвид подумал как-то, уж не побывал ли Шиль в нацистских концлагерях, но нет, он приехал в Америку в 1935 году. Фермера окружает плотная аура недоброжелательности, и Дэвид поэтому старался держаться от него подальше, но форель так наскучила ему, что юноша преодолел обычную робость. Быстро миновав мысленную жвачку, типичную для необразованного немца обывателя, Дэвид нащупал дно души, то место, где обитает самая ее суть. Поразительно! Старый Шиль, оказывается, был мистиком. Но никакой суровости, ни тени мрачной мстительности лютеранства. Чистейший буддизм. Стоя на щедрой почве своего поля и опираясь на мотыгу, старик общался со Вселенной. Бог наполнял его душу. Он ощущал единство всех вещей. Небо, деревья, земля, солнце, ручей, растения, насекомые, птицы – все едино, все – части одного целого. И Шиль резонирует всеобщей гармонии. Как это может быть? Такой мрачный, необщительный – и вдруг подобный восторг? Ощути же его радость! Старик весь пропитан чувством. Песни птиц, солнечный свет, аромат цветов, комья нетронутой земли, трепет острых зеленых стебельков, ручьи пота в глубоких морщинах шеи, кривизна планеты, неясные очертания полной луны – у человека тысячи радостей. Весь мир – могучий гимн. И Дэвид, присоединившись к старику, мысленно преклоняет колени. Он охвачен благоговейным трепетом. Но тут Шиль, прервав свое неподвижное созерцание, поднимает мотыгу, ударяет, твердые мускулы напрягаются, металл врезается в землю, все идет как полагается, все отвечает божественному плану. И так проводит свои дни старый Шиль? Возможно ли такое счастье? Дэвид с удивлением замечает, что на глаза ему навернулись слезы. Этот простой ограниченный человек живет словно в благодати. Внезапно помрачнев и горько завидуя, Дэвид отрывается от его мозга, возвращается в лес, снова к Барбаре. Она лежит на спине, потная и утомленная. Через ее ноздри Дэвид ощущает горьковатый запах спермы. Руками она вытирает кожу, сбрасывая с себя кусочки листьев и травы. Лениво касается смягчившихся сосков. Мысли ее текут медленно, лениво, почти такие же пустые, как у форели. Кажется, секс выжал из нее личность. Дэвид переключается на Ганса, но и тому, похоже, не лучше. Лежа рядом с Барбарой, вялый и податливый, он все еще тяжело дышит. Пыл миновал, желание погасло. Сонно глядя на девушку, которой он только что обладал, Ганс воспринимает лишь запах тела, видит лишь растрепанные волосы. Где-то в глубине сознания бродит тоскливая мысль, выраженная грубым немецким словом, но в английской орфографии, насчет девушки с соседней фермы, которая делала ртом кое-что, от чего отказалась Барбара. С той Ганс встретится в субботу вечером. «Бедная Барбара! – жалеет Дэвид. – Что бы она сказала, если бы узнала о размышлениях Ганса?» Дэвид пробует проложить между двумя мозгами мостик в напрасной надежде заставить мысли перетекать из одного в другой. Но он ошибается в определении расстояния и нечаянно перескакивает в мозг старого Шиля, сохраняя при этом контакт с Гансом. Отец и сын, старый и молодой, посвященный и нечестивец. Одно мгновение Дэвид поддерживает двойной контакт. Он ощущает громогласное единство жизни.
Так было в те годы всегда: бесконечное странствие по чужим умам. Но сила слабела, и краски со временем блекли. Мир мало-помалу становился серым. Всемогущество энтропии. Все уходит. Все умирает.

Глава 13

Темная неустроенная квартирка Джудит насквозь пропахла пряностями. Я слышу, как она суетится на кухне, высыпая в кастрюлю жгучий перец, орегано, полынь, гвоздику, чеснок, сухую горчицу, кунжутное масло, порошок карри и бог знает что еще. На огне булькает котелок. Готовится знаменитый жгучий соус к спагетти – смешанный продукт по рецепту таинственного происхождения – частью из Мексики, частью из Шичуаня, частью из Мадраса и кое-что лично от Джудит. Моя несчастная сестра вовсе не прирожденная домохозяйка, но то, что она умеет готовить, просто великолепно; ее спагетти знамениты на трех континентах. Уверен, были мужчины, которые ложились с ней в постель только ради права обедать здесь.
Я пришел слишком рано, за полчаса до назначенного времени, и застал Джудит врасплох, даже не одетой к столу, так что пока она занимается обедом, я предоставлен сам себе. «Налей пока что-нибудь!» – кричит она из кухни. Я подхожу к буфету, наливаю черного рому, затем отправляюсь на кухню за кубиками льда. Взволнованная Джудит в халате и с повязкой на голове летает туда-сюда, хватает то одну, то другую баночку со специями. Все, чем она занимается, делается на высочайшей скорости. «Буду готова через десять минут, – бросает она, доставая мельничку для перца. – Мальчуган тебе не слишком мешает?»
Имеется в виду мой племянник. Его назвали Пол в честь нашего отца, который давно уже на небесах. Но Джудит никогда не называет сына по имени, только «малыш» или «мальчуган». Дитя разведенных родителей, он обречен ходить на коротком поводке у своей матери.
– Нет, нисколько, – уверяю я, возвращаясь в гостиную.
Джудит живет в одном из огромных старых вестсайдских домов. Просторные комнаты с высокими потолками словно окутывает аура интеллигентности, – в подобных квартирах, как раз по соседству, обитает множество драматургов, поэтов и хореографов. Громадная гостиная, окна которой выходят на Вэст-Энд-авеню, столовая, большая кухня, спальня, детская, комната служанки, две ванные. И все – для Джудит и ее отпрыска. Квартирная плата космического масштаба, но Джудит это не пугает. Она получает тысячу в месяц от «своего бывшего» и вдобавок скромно зарабатывает на жизнь как редактор и переводчик. Помимо того, кое-какой доход обеспечивают ей акции, которые она купила несколько лет назад на свою долю из наследства наших родителей по подсказке своего очередного любовника, дельца с Уолл-стрит. (Моя доля пошла на покрытие накопившихся долгов, растаяв, как снег в июне.) Квартира была обставлена частично в стиле 1960-го, Гринвич Виллидж, а частично в манере 1970-го «элегантный урбанизм», – черные торшеры, стулья из серых трубок, красно-кирпичные книжные шкафы, дешевые гравюры и залитые воском бутылки кьянти принадлежат первому, тогда как второй – кожаные кушетки, индейская глиняная посуда, шелковые ширмы, стеклянные столики для кофе и гигантский кактус в горшке. Из тысячедолларового проигрывателя раздаются аккорды сонаты Баха для клавесина. Блестящий как зеркало пол цвета черного дерева устилают пестрые ковры. У одной стены громоздятся груды потрепанных книжек. Напротив стоят два деревянных бочонка с вином, присланных Джудит ее поставщиком. Хорошая жизнь у моей сестры, хорошая и несчастная.
Ребенок недоверчиво смотрит на меня. Он расположился чуть поодаль, вертит в руках какую-то хитроумную игрушку и не сводит с меня глаз. Угрюмое и замкнутое дитя, такой тощенький малец, вечно в напряжении, как и его мать. Любви между нами нет. Но я побывал в его головке и знаю, что он обо мне думает. Для него я – один из многих мужчин в жизни его матери, вроде бы настоящий дядя, но не слишком отличающийся от бесчисленных псевдодядей, иногда спящих наверху, один из ее любовников, появляющийся чаще других. Простительная ошибка. Но на остальных он обижается только за то, что они отнимают у него внимание матери, а я хуже всех: он чувствует, что я причиняю ей боль, и ненавидит меня. Ему хватило сообразительности догадаться, что наши с Джудит отношения исполнены застарелой взаимной неприязни. Я враг, и он, если бы мог, разорвал бы меня на куски.
Итак, я прихлебываю ром, слушаю Баха, неискренне улыбаюсь Полу и вдыхаю аромат соуса к спагетти. Сила моя дремлет. Я стараюсь не пользоваться ею здесь, да и вообще сегодня она слабовата. Но вот появляется Джудит и кидает на ходу: «Пойдем поговорим, пока я одеваюсь, Дэви. Я следую за ней в спальню, сажусь на кровать; а она скрывается в ванной и притворяет дверь, оставив щелку в дюйм или два. В последний раз голой я видел сестру лет в семь.
– Я рада, что ты решил прийти, – говорит она.
– Я тоже.
– Но ты выглядишь совсем больным.
– Только голодным, Джуди.
– Потерпи пять минут. – Слышно, как бежит из крана вода. Джудит говорит что-то еще, но плеск воды заглушает ее слова. Я лениво оглядываю спальню. На дверной ручке шкафа висит белая мужская рубашка, Джудит она явно великовата. На ночном столике лежат два толстенных тома, с виду похожих на учебники: «Аналитическая нейроэндокринология» и «Очерки физиологии терморегуляции». Никогда не поверю, чтобы Джудит могла читать такое. Может быть, ей заказали перевести их на французский? Но экземпляры новехонькие, хотя одна книга издана в 1964 году, а другая в 1969-м. Обе принадлежат перу одного и того же автора: К. Ф. Сильвестри, доктора медицинских и философских работ.
– Ты собираешься поступить в медицинскую школу? – спрашиваю я.
– Ты про книги? Это труды Карла.
Карл? Новое имя. Доктор Карл Ф. Сильвестри. Я слегка прикасаюсь к мозгу сестры и извлекаю образ: высокий, широкоплечий мужчина, суровое лицо, волевой подбородок с ямочкой, копна седых волос. Должно быть, лет под пятьдесят. Похоже, Джудит переключилась на старичков. Пока я рыскаю в ее сознании, она рассказывает о своем нынешнем «друге», очередном «дяде» ребенка. Он – светило науки, трудится в Медицинском центре Колумбийского университета, большой знаток человеческого тела. Очевидно, ее тела тоже. Двадцать пять лет состоял в браке и недавно развелся. Н-да, сестрица в своем репертуаре. Они встретились три недели тому назад у общего знакомого – психоаналитика. Виделись с тех пор четыре или пять раз; Карл постоянно занят – семинары, конференции в клиниках, консультации. Не так уж давно Джудит поведала мне, что запуталась и что, вполне вероятно, с мужчинами в ее жизни покончено. Как видно, обстоятельства изменились. Должно быть, дело серьезное: уж если она пытается читать его книги! Для меня это китайская грамота: схемы, статистические таблицы, тяжеловесная латинская терминология…
Джудит выходит из ванной в обтягивающем брючном костюме лиловых тонов, в ушах у нее хрустальные серьги, которые я подарил ей к 29-летию. Когда я навещаю Джудит, то заранее готовлюсь к тому, что она постарается пробудить во мне родственные чувства, нацепит на себя что-нибудь эдакое, что должно вызвать отклик у меня в душе. Примета восстановления добрых отношений: мы на цыпочках ходим по саду, где похоронена наша ненависть, обнимаемся, как и положено брату с сестрой. А духи у нее ничего, приятные.
– Извини, у меня такой беспорядок, – говорит она.
– Сам виноват, нечего было приходить раньше назначенного времени. Зато ты в полном порядке.
Она ведет меня в гостиную. Держится прекрасно. Джудит красивая женщина, высокая и статная; ни дать ни взять восточная красавица – черные волосы, смуглая кожа, острые скулы. Стройна и темпераментна. Полагаю, ее считают весьма сексуальной, хотя в тонких губах и блестящих карих глазах таится жестокость, которая, усилившись в годы неустройства после развода, отталкивает от нее людей. У сестры были десятки любовников, даже сотни, но любви перепало не слишком много. Я и ты, сестричка, ты и я. Осколки былого, щепки старого полена.
Она накрывает на стол, а я тем временем готовлю для нее коктейль: как обычно, перно со льдом. Ребенок, слава богу, уже поел. Играет своими пластиковыми штучками, время от времени награждая меня кислым взглядом. Мы с Джудит чокаемся – обязательная условность. Она принужденно улыбается.
– Будь здоров! – говорим мы.
– Почему ты не переедешь в центр? – спрашивает она. – Мы могли бы видеться чаще.
– Там дешевле. А разве мы хотим видеться чаще?
– А что нам остается?
– У тебя есть Карл.
– Нет у меня никого. Только мой малыш и мой брат.
Я вспоминаю, как в детстве мне хотелось прикончить ее. Но она же об этом не знает.
– Мы на самом деле друзья, Джуди?
– Сейчас – да.
– Мы не очень-то тепло относились друг к другу все эти годы.
– Люди меняются, Дэви. Люди растут. Я была глупой, полная голова дерьма, так занята собой, что все остальные вызывали у меня одну ненависть. Это прошло. Если не веришь, проверь сам.
– Ты же не хочешь, чтобы я это делал.
– Давай, – говорит она. – Пошарь в моей голове, посмотри, и ты увидишь, как я изменилась.
– Нет, лучше не буду. – Наливаю себе еще рому на две унции. Рука моя немножечко дрожит. – А не пора ли выключить соус? Он не перекипел?
– Пусть себе кипит! Я еще не допила. Дэви, у тебя по-прежнему неприятности? Ну, с твоей силой?
– Да. Мне от них, похоже, не избавиться.
– Как ты думаешь, почему?
Я вздрагиваю. Эх, беззаботное мое прошлое!
– Теряю, вот и все, как волосы на голове. Когда ты молод, их предостаточно, потом все меньше и меньше, а под конец нет ничего. А, к чертям! Все равно толку от нее чуть.
– Ты неискренен.
– С чего ты взяла?
– Ты не такой, как все, особенный. Если кто-нибудь хочет тебе навредить, ты всегда можешь узнать об этом заранее, ты можешь читать чужие мысли и видеть невидимое. Ты имеешь дело с душами людей. Нет, твой дар – он от Бога.
– Бесполезный дар, годится разве что для шоу-бизнеса.
– Зато ты стал богаче как личность, да, богаче и интереснее. Прости, пожалуйста, но без своего дара ты был бы заурядным человеком.
– Ну, заурядности он мне не убавил. Кто я? Так, ничто, нуль. Без него мне могло бы повезти, а с ним я несчастен.
– Слишком уж ты себя жалеешь, Дэви.
– Потому что есть за что. Еще перно, Джуди?
– Нет, спасибо. Пойду посмотрю, как у нас с обедом. Будь добр, разлей пока вино.
Она уходит на кухню. Я разливаю вино, затем ставлю на стол салатницу. Ребенок у меня за спиной принимается бормотать нечто бессмысленное. Я прислушиваюсь к его взрослому голосу, и даже при теперешнем моем притупленном восприятии ощущаю затылком холодную ненависть мальчика. Джудит возвращается, неся основательно уставленный поднос: спагетти, хлеб с чесноком, сыр. Она дружелюбно улыбается мне, и мы садимся за стол. Чокаемся, затем в течение нескольких минут молча поглощаем обед. Я хвалю спагетти. Польщенная, она спрашивает:
– Можно мне немножко почитать твои мысли, Дэви?
– Милости просим в гости.
– Ты говоришь: «Я рад, что моя сила уходит». Этот снежок ты кинул в меня или в себя самого? Кого ты обманываешь? Ведь тебе жаль потерять ее, верно?
– Отчасти.
– Не увиливай, Дэви.
– Ладно, пусть будет так. Знаешь, я будто раздвоился. Пускай она исчезнет без следа, я не стал бы возражать. Боже, за какую провинность ты вообще меня ею наградил? Но, с другой стороны, кем я стану, если потеряю ее? Где моя индивидуальность? Ведь я Селиг – Чтец Мыслей, правда? Замечательный Телепат! А если я перестану быть Замечательным?
– Понимаю. Что ж, Дэви, прими мои соболезнования.
– По поводу?
– По поводу твоей уходящей силы.
– Но ты же ненавидела меня за нее до мозга костей!
– Это было давно. Теперь я знаю, через что ты должен пройти. Как по-твоему, почему ты ее теряешь?
– Не знаю. Возрастное, наверно.
– А что-нибудь способно ее удержать?
– Сомневаюсь, Джуди. Я понятия не имею, почему меня наделили этим даром, не говоря уж о том, как он действует. Просто-напросто мозги у меня устроены по-особому, не так, как у других, может, благодаря наследственности. Я родился со своим даром, как люди рождаются с веснушками. Если твои веснушки начинают бледнеть, можешь ты придумать способ сохранить их, если тебе того, конечно, хочется?
– А на обследование ты никогда не согласишься?
– Нет.
– Почему?
– Я не желаю, чтобы кто-то копался в моей голове. Не желаю быть историческим примером. Я всегда стремился держаться тише воды ниже травы. Если бы мир узнал обо мне, я бы стал парией и меня бы, наверно, линчевали. Тебе известно, скольким людям я открылся? Угадай, скольким, за всю мою жизнь?
– Десятку?
– Троим. И никому из них – добровольно.
– Троим?
– Тебе первой. Полагаю, ты подозревала об этом с детских лет, но уверилась только в шестнадцать. Вторым был Том Найквист, но с ним мы уже не общаемся. А третьей – девушка по имени Китти, которая тоже осталась в прошлом.
– А та высокая брюнетка?
– Тони? Я таился от нее как мог. Она узнала правду не от меня, и такое, кстати сказать, могло произойти со многими. Однако сам я признался лишь троим. Я не хочу, чтобы меня считали шизоидом. Так что сей дар мне ни к чему. Пусть исчезает. Скатертью дорога!
– Но ты все-таки жаждешь сохранить его.
– И сохранить, и потерять.
– Ты противоречишь сам себе.
– Разве? Ладно, значит, так тому и быть. Я сложный человек, во мне много всякого понапихано. Что я могу сказать тебе, Джуди? Какая правда будет настоящей?
– Тебе больно?
– Кому из нас не больно?
– Потерять дар – все равно что стать импотентом, верно, Дэви? Перед тобой чья-то голова, а ты никак не можешь в нее проникнуть. Однажды ты сказал, что чтение мыслей приводит тебя в экстаз. Жизненный опыт, могучий поток информации. А теперь поток сократится или вообще иссякнет; твой голод останется неутоленным. Как тебе моя сексуальная метафора? Подходит?
– Отчасти. – Я подливаю ей вина. Несколько минут мы сидим молча, подбирая спагетти и обмениваясь робкими улыбками. Мне кажется, я начинаю испытывать к Джуди симпатию, прощаю ей все годы ненависти, все враждебные выпады. Она меня называла цирковым фокусником. Я то и дело слышал: «Ты трусливый шпион, Дэви, не лезь в мою голову, а то я убью тебя. Опять подсматриваешь! Уйди прочь, парень, держись подальше!» Она не позволила мне познакомиться со своим женихом. Боялась, что я расскажу ему о других мужчинах, с которыми она спала.
«Я хотела бы, чтоб ты сдох на помойке и сгнил заодно со своими секретами». И так далее в том же духе. Но теперь-то мы любим друг друга, Джуди? Совсем немножко, однако ты любишь меня сильнее, чем я тебя.
– Я больше не могу, – говорит она внезапно. – Ты знаешь, раньше в постели с мужчиной я практически всегда испытывала оргазм. Но лет пять назад, когда мы с мужем решили расстаться, что-то произошло. Как будто внизу у меня замкнуло что-то. Я начала кончать только на пятый, на десятый раз. Никак не могу ответить. Лежу, дожидаюсь, чтобы это случилось, и, естественно, получаю шиш. Потом я вообще перестала кончать. И так до сих пор, уже три года. Я спала после развода, быть может, с сотней мужчин, ну, плюс-минус пять или десять, и ни один не пробрал меня, а ведь среди них были настоящие быки, эдакие племенные жеребцы. Карл намерен заняться мной, может, сумеет вылечить. Так что, Дэви, это чувство мне знакомо. Я знаю, что ты переживаешь. Ты теряешь свой наилучший контакт с людьми, теряешь контакт с самим собой, становишься самому себе чужим. – Она усмехается. – Ты знал про меня? Про мои затруднения в постели?
Я медлю с ответом. Ледяной блеск в глазах выдает ее агрессивность. Она обижена до глубины души и, даже стараясь любить, не может не ненавидеть. Какое же хрупкое у нас родство! Мы связаны подобием брачных уз, Джудит, что грозят вот-вот порваться. Впрочем, все это ерунда.
– Да, – говорю я, – знал.
– Я так и думала. Ты никогда не переставал копаться во мне. – Ее улыбка исполнена злобы. Она рада моей беде. – Я всегда была открыта для тебя, Дэви.
– Не беспокойся, это недолго продлится. – Ах ты, сука садистская! Красотка чертова! И ты все, что у меня есть? – Как насчет добавки, Джуди?
Сестра. Сестра. Сестра!

Глава 14

Яхья Лумумба 
Гуманитарный 2А, д-р Катц 
10 ноября 1976 года 

Тема Электры у Эсхила, Софокла и Еврипида

Сравнение того, как используется миф об Электре у Эсхила, Софокла и Еврипида, позволяет изучать на конкретном примере различные методы развития действия. «Хоэфоры» Эсхила, «Электра» как Софокла, так и Еврипида во многом схожи между собой. Орест, изгнанный сын убитого Агамемнона, возвращается в родные Микены, где встречает свою сестру Электру. Она убеждает его отомстить за гибель отца, убив Клитемнестру и Эгисфа, которые умертвили Агамемнона после возвращения царя из-под Трои. Однако трактовка в общем одного и того же сюжета оказывается у трех драматургов различной.
Эсхил, в отличие от более поздних авторов, берет за основу этические и религиозные мотивы преступления Ореста. Характеристики персонажей и их поступков просты до смешного, и неспроста вдумчивый Еврипид в своей «Электре» потешается над Эсхилом в сцене узнавания. В драме Эсхила Орест появляется в сопровождении своего друга Пилада и в качестве жертвы кладет на могилу Агамемнона прядь своих волос. Потом они уходят, а к гробнице приближается скорбящая Электра. Она замечает прядь волос, узнает их, говорит, что «они похожи на волосы ее брата», и решает, что Орест прислал их сюда, чтобы выразить свою скорбь. Затем Орест появляется снова и открывается Электре. Именно это неправдоподобное узнавание и пародирует Еврипид.
Далее Орест сообщает, что его послал оракул Аполлона, чтобы он отомстил за убийство Агамемнона. Возвышенной речью, которая изобилует длиннотами, Электра укрепляет решимость Ореста, и тот тут же отправляется убивать Клитемнестру и Эгисфа. Он проникает обманом во дворец, сказав, будто является посланцем далекого Фокия и принес весть о смерти Ореста. Войдя внутрь, он немедля приканчивает Эгисфа, а затем обличает мать в измене и поражает и ее тоже.
Драма заканчивается явлением Оресту, обезумевшему от терзаний, фурий, которые преследуют его. Он ищет убежища в храме Аполлона. В «Эвменидах» – мистико-аллегорическом продолжении трагедии – Оресту отпускается его грех.
Иными словами, Эсхила не слишком заботит правдоподобие действия. В своей трилогии «Орестея» он преследовал цели теологического порядка: показать деяния богов, наложивших на целый род проклятие, которое порождено убийством и приводит к нему же. Его философия проста: «Зевс единый указует истинный путь познания: он правит людьми, а те должны черпать мудрость из своих горестей». Эсхил приносит в жертву драматургическую технику или, по меньшей мере, отводит ей второстепенное место, сосредоточив внимание на религиозных и психологических аспектах матереубийства.
«Электра» Еврипида, в сущности, полярно противоположна по замыслу трагедии Эсхила. Еврипид толкует сюжет иначе, углубленнее и многозначнее. Электра и Орест у Еврипида гораздо рельефнее. Электра – полубезумная женщина, изгнанная из дворца; ее выдали замуж за крестьянина, и она жаждет отомстить. Орест – трус, проскользнувший в Микены окольными путями, подло разит в спину Эгисфа, хитрой уловкой обрекает на смерть Клитемнестру. Еврипид озабочен драматической достоверностью, тогда как Эсхил к ней совершенно равнодушен. Электра узнает Ореста не по волосам и не по размеру ноги, а, скорее, по…

О боже! Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Смерть моя. Это вообще не дело, мать его так. Разве мог Яхья Лумумба написать такую чушь? Лажа, откровенная лажа, от начала до конца. С какой стати Яхье Лумумбе сдавать это дерьмо о греческой трагедии? С какой стати мне пыхтеть за него? Что он Гекубе, что ему Гекуба, почему он должен плакать о ней? Рву все и начинаю заново. Я напишу сочинение на джазовом; парень, я напишу на «дынном» негритянском. Боже, помоги мне думать по-черному. Но я не могу. Не могу. Мне хочется все бросить. По-моему, у меня жар. Постой, может, глотнуть для бодрости? М-да! Попробуй снова. Вложи-ка больше души, парень! Ты, чертов жидовский ублюдок, душу вложи, слышишь? О’кей. Поехали. Значит так, жил да был этот тип Агамемнон, он был лихой мужик, слышишь ты, он был Человек, но они его подловили. Его старая курва Клитемнестра, она трахалась с цыплячьим недомерком Эгисфом и однажды сказала: «Малыш, давай-ка мы с тобой сделаем из Агги пустое место, и тогда ты станешь королем. Ты и я, король-королева. Раз-два – и все пойдет по-старому». Агги тем временем болтался в Наме, где заправлял всеми делами, а потом двинул домой, чтобы П и П – то бишь пожрать и поспать. И прежде чем он сообразил, что к чему, его пришили, ну, зарезали, и с ним все. А эта психованная Электра, дочка старого Агги – допер? – она совсем рехнулась, когда ее папаша сыграл в ящик, и говорит своему братцу, – того Орестом кликали, ну и говорит ему: «Слушай, Орест, я хочу, чтобы ты уделал этих двух скотов, поквитался с ними за папочку». А Орест, когда началась вся эта заварушка, шлялся незнамо где и знать не знал, что у них тут творится.
Да, вот так-то, парень. Дошло до тебя? А теперь давай объясняй, к чему Еврипиду «бог из машины» и каково катарсическое воздействие реалистической техники Софокла. Валяй-валяй. О, какой же ты поц,  Селиг! Какой жалкий поц» !

Глава 15

Я пытался относиться к Джудит добрее, старался быть хорошим и любящим братом, но от ненависти мне было никуда не деться. Я говорил себе: «Она моя маленькая сестричка, мой единственный сиблинг, я должен ее любить». Но принудить к любви нельзя. Благие намерения так и останутся намерениями. Кроме того, они были не такими уж благими. Я с самого начала видел в Джудит соперника. Я был первенцем, рождался в муках, из неправильного положения, и предполагалось, что я – пуп Вселенной. Таковы были условия моего контракта с Богом: я должен страдать, потому что я особенный, ни на кого не похожий, однако за это вся Вселенная должна обращаться вокруг меня. Девочка, которую взяли в дом, была всего лишь терапевтическим средством, предназначенным для того, чтобы облегчить мне отношения с человечеством. Ей ни в коем случае не полагалось становиться самостоятельной личностью, ей запрещалось иметь личные потребности или отнимать у меня родительскую любовь. Она должна была стать не более чем вещью, предметом обстановки. Разумеется, ничему такому я не поверил. Не забывайте, когда ее взяли в дом, мне было уже десять лет. А десятилетний ребенок все прекрасно понимает. Я знал, что мои родители больше не чувствуют себя обязанными заботиться лишь о своем загадочном, столь не по годам развитом сыночке. Быстро и с огромным облегчением они перенесли внимание и любовь – в особенности любовь – на глупенького, неполноценного младенца. Она заняла мое место. Я стал им не нужен. Естественно, кто бы не возмутился? Так стоит ли попрекать меня тем, что я пытался убить Джудит еще в колыбельке? И неудивительно, что она не испытывала ко мне даже подобия теплых чувств. Ненависть началась с меня. С меня, Джуд, с меня, с меня, с меня! Ты могла бы погасить ее любовью, но не захотела.
Однажды в субботу, в мае 1961-го, я заглянул к родителям. В те годы я навещал их нечасто, хотя проживал поблизости, всего в двадцати минутах езды на метро. Я предпочитал обитать за пределами семейного круга, независимо, вдалеке, и не чувствовал никакого желания вернуться. Кроме того, я корил родителей за те чертовы гены, которыми они меня наградили. А потом у них жила Джудит, откровенно презирающая меня. Зачем было лишний раз бередить душу? Так что я не появлялся в отчем доме неделями и месяцами, избегал его до тех пор, пока материнские звонки не переполняли чашу моего терпения и нежелание не отступало перед осознанием своей вины. Я был доволен, узнав по приходе, что Джудит еще в постели. В три часа дня? «Ну, она ведь гуляла допоздна», – сказала мать. Джудит было шестнадцать. Я представил себе, как она идет на баскетбольный матч школьных команд с каким-нибудь тощим и прыщавым юнцом, а потом обпивается молочными коктейлями. Спи, сестрица, спи крепко и без пробуждения. Конечно, ее отсутствие оставило меня наедине с печальными родителями. Кроткая и бледная мать, утомленный и разочарованный отец. Всю свою жизнь я наблюдал за тем, как они словно становятся все меньше и меньше, а сейчас сделались совсем крохотными. Пожалуй, еще чуть-чуть – и они исчезнут окончательно.
Здесь я никогда не жил. Многие годы Пол и Марта снимали трехкомнатную квартиру, просто потому, что мы с Джудит не могли спать в одной комнате. Но как только я поступил в колледж и снял комнату близ кампуса, родители подыскали квартиру поменьше, гораздо более дешевую. Их спальня располагалась справа от передней, спальня Джудит – слева, за длинным коридором и кухней, а посредине помещалась гостиная, где сиживал, подремывая и листая «Таймс», мой отец. В последнее время он не читал ничего, кроме газет, хотя прежде ум его был куда активнее. От него исходила мутно-серая эманация усталости. Впервые в жизни он начал прилично зарабатывать и мог бы закончить свой век в сравнительном благоденствии, но успел приучить себя к психологии нищего: бедный Пол, жалкий неудачник, ты заслуживаешь куда большего. Он переворачивал страницы, а я читал газету его глазами. «ВЧЕРА АЛАН ШЕПАРД СОВЕРШИЛ ЭПОХАЛЬНЫЙ СУБОРБИТАЛЬНЫЙ ПОЛЕТ». «США ЗАБРОСИЛИ ЧЕЛОВЕКА НА 115 МИЛЬ В КОСМОС!» – кричали заголовки. «ШЕПАРД УПРАВЛЯЕТ КАПСУЛОЙ, РАПОРТУЕТ ПО РАДИО. ПОЛЕТ ДЛИТСЯ 15 МИНУТ».
Я попробовал заговорить с отцом:
– Что ты об этом думаешь? Ты слышал радио?
Он пожал плечами:
– По-моему, ерунда. Безумие. Пустая трата времени и денег.
«КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА ПОСЕТИЛА ПАПУ В ВАТИКАНЕ» (Толстый папа Иоанн выглядел на снимке как раскормленный кролик.) «ЛИНДОН ДЖОНСОН ОБСУДИТ С АЗИАТСКИМИ ЛИДЕРАМИ ВОЗМОЖНОСТЬ ВОЕННОЙ ПОМОЩИ». Взгляд отца скользил от заголовка к заголовку.»ПОДДЕРЖИТЕ ПРОСЬБУ ГОЛДБЕРГА О РАКЕТАХ. КЕННЕДИ ПОДПИСАЛ БИЛЛЬ О МИНИМАЛЬНОЙ ЗАРПЛАТЕ». Ничто не откладывалось в памяти отца, даже такая фраза, как «КЕННЕДИ ИЗЫСКИВАЕТ ВОЗМОЖНОСТИ УРЕЗАТЬ ПОДОХОДНЫЙ НАЛОГ». На какое-то мгновение он задержался на спортивном разделе: «ГРЯЗЬ ВЫВОДИТ КЭРРИ БЭКА В ФАВОРИТЫ 87-го ДЕРБИ В КЕНТУККИ». «ЯНКИ» ПРОТИВ «АНГЕЛОВ» В СЕРИИ ИЗ ТРЕХ МАТЧЕЙ НА ПОБЕРЕЖЬЕ. 21 ТЫСЯЧА ЗРИТЕЛЕЙ».
– Как ты думаешь, кто победит на скачках? – спросил я.
Он покачал головой:
– Что я понимаю в лошадях?
И я понял, что он уже мертв, хотя его сердце будет биться еще лет десять. Он перестал воспринимать мир, он проиграл свою игру.
Я оставил отца в мрачной задумчивости и завел вежливый разговор с матерью. В своем читательском клубе они обсуждали «Убить пересмешника», и мать хотела узнать, читал ли я эту книгу. Нет? Чем же я занимаюсь в свободное время? Хожу ли я в кино? Что там показывают? «Приключение», – сказал я. «Французский?» – спросила она. «Нет, итальянский». Она попросила пересказать содержание, внимательно слушала, ей было интересно, но поняла она далеко не все. «С кем ты гуляешь? – спросила она. – Встречаешься ли с хорошими девушками?» Ее сын – холостяк! 26 лет и еще даже не обручен! Я уклонился от утомительного объяснения с искусством, приобретенным долгой практикой. Извини, Марта. От меня ты внуков не дождешься. Ты получишь их от Джудит, и ждать тебе долго не придется.
– Мне надо поджарить цыпленка, – сказала мать и ушла. Я посидел некоторое время с отцом, а потом направился в туалет, что находился возле комнаты Джудит. Увидев, что дверь была приоткрыта, я заглянул внутрь. Свет не горел, шторы были опущены, но я коснулся мозга сестры, и оказалось, что она не спит и собирается вставать. Что ж, Дэвид, прояви дружелюбие, от тебя не убудет. Я легонько постучал в дверь:
– Привет! Ничего, если я войду?
Она сидела в кровати. Из-под белого купального халата виднелась темно-синяя пижама. Джудит зевнула, потянулась. Лицо ее, обычно такое твердое, распухло от продолжительного сна. Вопреки привычке я сразу заглянул в ее мозг и узрел там нечто новое, неожиданное – эротическую инаугурацию моей сестры, произошедшую сегодня ночью. Я увидел все: возню в автомобиле, растущее возбуждение, внезапное осознание того, что дело заходит дальше уже знакомых ласк; вот обнажилось лоно, ах, как неудобно лежать, копошение с презервативом, моментальный переход от категорического сопротивления к полному согласию, торопливые и неловкие пальцы, терзающие девственную щель, осторожные и неуклюжие движения, удивление от открытия, что проникновение происходит без боли, слияние, быстрый мальчишеский взрыв, путаные последствия, смятение, смущение и разочарование от того, что все кончилось, а она осталась неудовлетворенной. Возвращение – в молчании, со стыдом на лицах. Бесшумное прокрадывание к себе в комнату, успокоив мимоходом еще не заснувших родителей. Поздний ночной душ. Мытье, проверка протараненной, слегка опухшей вульвы. Тяжелый сон с частыми перерывами. Долгое пробуждение, постепенное понимание. Она довольна, что стала женщиной, чувствует облегчение – и испуг. Нежелание вставать, встречать новый день, смотреть в глаза Марте и Полу. Джудит, твой секрет мне известен.
– Как поживаешь? – спрашиваю я.
Вынужденная притворяться, она бормочет:
– Не выспалась. Поздно пришла. А ты почему здесь?
– Да так, зашел проведать семью.
– Очень мило с твоей стороны.
– Не по-дружески, Джуди. Или я тебе настолько отвратителен?
– Зачем ты дразнишь меня, Дэви?
– Но я же сказал: стараюсь быть общительным. Ты моя единственная сестра, другой нет и не будет, вот я и решил с тобой поздороваться.
– Считай, что я тебе ответила.
– Ты могла бы рассказать, как живешь. Мы ведь давно не виделись.
– Тебя это интересует?
– Если бы не интересовало, не спрашивал бы.
– Ну да, – сказала она. – Тебе наплевать на меня и мои дела, наплевать на все и всех, кроме Дэвида Селига, так что не строй из себя паиньку. Тебе это не идет.
– Эй, постой! Давай повременим с дуэлью, сестренка. С какой стати ты думаешь, что…
– А ты вспомнил обо мне хотя бы раз за неделю? Я для тебя только мебель. Сестреночка – маленькая дурочка. Ребеночек. Помеха. Ты когда-нибудь разговаривал со мной вообще? О чем бы то ни было? Ты знаешь, в какой школе я учусь? Я для тебя совершенно посторонний человек.
– Что ты? Ничуть.
– Какого черта? А что ты знаешь обо мне?
– Целую кучу.
– Например?
– Оставь, Джуди.
– Нет, погоди. Что ты знаешь обо мне? Ну?
– Например? Ладно. Например, я знаю, что тебя сегодня ночью лишили девственности.
Удивление было взаимным. Я раскрыл рот, не веря, что позволил себе произнести эти слова, а Джудит вздрогнула, словно ее током ударило, вся напряглась, отшатнулась, глаза ее засверкали.
– Что? Что ты сказал, Дэви?
– Ты слышала.
– Слышала, но подумала, что мне приснилось. Повтори-ка.
– Нет!
– Почему нет?
– Оставь меня в покое, Джуди.
– Кто тебе сказал?
– Джуди, пожалуйста…
– Кто тебе сказал?
– Никто, – пробормотал я.
На ее лице появилась торжествующая улыбка.
– Ты сам об этом узнал. Я верю. Честно, я верю тебе. Тебе никто не говорил, ты взял это прямо из моей головы, правда, Дэви?
– Лучше бы я не заходил к тебе.
– Ну, признайся. Почему ты не хочешь признаться? Ты же читаешь мысли, Дэвид. Ты – как цирковой уродец. Я давно подозревала это. Все твои предчувствия, когда ты всякий раз оказываешься прав, смущаешься и не можешь объяснить, каким образом, – они отсюда. Ты уверяешь, что тебе просто везет. Ну да, везет, как же! Но я-то догадалась, откуда ты все выкалываешь. «Эта сволочь читает у меня в голове», – сказала я себе, – и сама себе не поверила. Это же безумие, так не бывает, такое невозможно. А на самом деле – правда. Ничего ты не угадываешь, а подсматриваешь. Мы все для тебя открыты, и ты читаешь в нас, как в книгах. Шпионишь. Разве не так?
Я услышал позади какой-то звук и испуганно шарахнулся от двери. Но оказалось, что это всего лишь Марта; она просунула голову в дверь и неопределенно, заспанно улыбнулась:
– Доброе утро, Джудит. Или я должна сказать «добрый день»? Хорошо поговорили, детки? Не забудь про завтрак, Джуди, – и поплыла дальше.
– Почему же ты не рассказал ей? – накинулась на меня Джудит. – Почему не описал: с кем я была, что делала, что чувствовала?
– Прекрати!
– Ты не ответил на мой вопрос. Есть у тебя эта колдовская сила? Есть? Есть?
– Да.
– И ты тайно шпионил всю свою жизнь?
– Да, да!
– Я знала это. Знала все время. Теперь понятно, почему я всегда чувствовала себя словно вывалянной в грязи, когда ты вертелся рядом. У меня было такое ощущение, будто все, что я делаю, напечатают в завтрашних газетах. Я никогда не оставалась одна, даже заперевшись в ванной. Мне всегда казалось, что за мной подглядывают. – Она вздрогнула. – Надеюсь, я никогда больше не увижу тебя, Дэви. Теперь я знаю, кто ты такой. Жаль, что я не раскусила тебя раньше. Учти, если я поймаю тебя, если почувствую, что ты роешься у меня в голове, то оторву тебе яйца. Усвоил? Оторву, можешь не сомневаться. Давай мотай отсюда, дай мне одеться.
Я попятился к выходу. В ванной я схватился за холодную раковину, подтянулся ближе к зеркалу, чтобы рассмотреть свое пылающее лицо. Вид у меня был ошеломленный и озадаченный. Казалось, на моем лбу отпечатана строка: «Я знаю, что тебя лишили девственности сегодня ночью». Кто тянул меня за язык? Случайность? Или эти слова сорвались с губ, потому что Джудит вывела меня из себя? До сих пор я не позволял себе такой откровенности. Фрейд утверждает, что случайностей не бывает, как не бывает и обмолвок. Все говорится намеренно, на сознательном или на подсознательном уровне. Я сказал то, что сказал, потому что хотел, чтобы Джудит знала правду обо мне. Но зачем? Почему я открылся именно ей? Да, Найквисту я уже признался, но там риска не было. А все остальные пребывали в неведении. Ваши грандиозные усилия пошли прахом, а, мисс Мюллер? Что ж, теперь Джудит знает. Я дал ей в руки оружие, которое способно меня погубить.

Я дал ей в руки оружие. Как странно, что она никогда не пыталась им воспользоваться.

Глава 16

Найквист сказал: «Главная ваша беда, Селиг, в том, что вы глубоко религиозный человек, хотя и не верите в Бога». Найквист всегда говорил подобные вещи, и Селиг не знал, то ли это всерьез, то ли просто игра слов. И умение проникать в чужие души тут не помогало: Найквист был слишком хитер, изворотлив, как змея.
Во избежание осложнений Селиг промолчал. Он стоял спиной к Найквисту, лицом к окну. Падал снег. Улица была засыпана полностью, даже муниципальные бульдозеры не могли пробиться сквозь заносы, и город словно опустел. Сильный ветер налетал порывами. Припаркованные машины были укрыты белыми покрывалами. Немногочисленные дворники многоквартирных домов мужественно разгребали сугробы. Снег шел вот уже третий день. Он покорил весь северо-восток. Он падал на развратные города, на бесплодные пригороды, чуть к западу мягко опускался на Аппалачи, а восточнее молча тонул в мятущихся темных волнах Атлантики. Жизнь в Нью-Йорке замерла. Закрылось все: конторы, школы, концертные залы, театры. Железные дороги не работали, автострады были заблокированы, аэропорты бездействовали. В «Мэдисон-сквер-гарден» отменили баскетбольный матч. Селиг не мог пойти на работу и пережидал снегопад в квартире Найквиста, проводя с ним чересчур много времени. Общество приятеля начало его угнетать. То, что прежде казалось в Найквисте забавным и милым, теперь выглядело грубым и жестоким. Чрезвычайная самоуверенность воспринималась как нахальство. Случайные проникновения в мозг Селига, которые раньше представлялись проявлением дружелюбия, скорее были сознательной агрессией. Привычка повторять вслух то, что Селиг думал про себя, раздражала донельзя, но сдержать бесцеремонного дружка не было ни малейшей возможности. Вот и сейчас он извлек из его головы очередную мысль и продекламировал ее почти издевательским тоном:
– Ах, как красиво! «Душа его медленно замирала под шелест заметающего Вселенную снегопада, а снег все падал, как бы приближая конец всего живого и мертвого». Мне очень нравится. Откуда это, Дэвид?
– Джеймс Джойс, – ответил Селиг неохотно. – «Мертвые», из «Дублинцев». – Но я же вчера просил тебя не лезть ко мне.
– Я завидую широте твоих познаний, Дэвид. Мне нравится заимствовать у тебя цитаты.
– Великолепно. А также постоянно повторять их мне?
Найквист, энергично жестикулировавший за спиной Селига, примиряюще выставил вперед ладони.
– Извини, я забыл, что ты не любишь этого.
– Том, ты ничего не забываешь. Ты ничего не делаешь случайно. – Затем, досадуя на себя, он прибавил: – Боже, сколько же он может сыпать!
– Идет и идет, – сказал Найквист. – И не намерен прекращаться. Чем же мы сегодня займемся?
– Тем же, чем вчера и позавчера. Будем сидеть у окна, смотреть на снежные хлопья, слушать пластинки и потихонечку киснуть.
– А как насчет постели?
– Не думаю, что ты в моем вкусе, – поморщился Селиг.
Найквист усмехнулся:
– Шутник. Я имел в виду парочку девиц, из тех, что обитают в этом сарае, пригласить их на вечеринку. Как ты думаешь, найдутся здесь такие?
– Можно поискать. – Селиг пожал плечами. – А бурбон у нас есть?
– Раздобудем, – сказал Найквист.
Он вынул бутылку. Двигался он со странной медлительностью, как бы в непомерно густой атмосфере, состоящей из ртути или иных ядовитых паров. Селиг никогда не видел, чтобы Найквист куда-то спешил. Он отличался некоторой тяжеловесностью, но слово «толстяк» к нему не подходило: широкоплечий мужчина с бычьей шеей, квадратной головой, коротко стриженными волосами, плоским носом, широкими ноздрями и невинной улыбкой. Истинный ариец, ярко выраженный скандинав, вероятно швед, вырос в Финляндии, десятилетним мальчиком был перевезен в Соединенные Штаты. В его речи до сих пор иногда проскальзывал акцент. Уверял, будто ему двадцать восемь, а выглядел он, на взгляд Селига, которому в тот год исполнилось двадцать три, лет на пять старше. Дело было в феврале 1958 года, Селиг еще надеялся чего-то добиться в этом мире. Президентом был Эйзенхауэр, фондовый рынок разлетелся ко всем чертям, на орбиту вывели первый американский спутник, а у женщин вошли в моду сорочки из рогожи. Жил Селиг в Верхнем Бруклине на Пирпонт-стрит и несколько раз в неделю ездил на Пятую авеню в офис издательской компании, где правил рукописи за 3 доллара в час. Найквист жил в том же доме, на четыре этажа выше.
Из всех знакомых Селига Найквист единственный мог читать мысли. Мало того, это его нисколько не смущало. Найквист использовал свой дар для собственной выгоды так же естественно, как глаза или ноги, не извиняясь, не чувствуя угрызений совести. Пожалуй, Селигу не доводилось еще встречать человека с такими крепкими нервами. Найквист был хищником. Он снимал пенки, обозревая чужие мозги, но, подобно дикой кошке, охотился, только чтобы утолить голод, и никогда – для развлечения. Он не испытывал судьбу, брал не больше, чем требовалось, а потребности у него были весьма скромными. Постоянной работы он не имел, да и не стремился заиметь. Если ему нужны были деньги, он доезжал на метро до Уолл-стрит и отправлялся бродить по мрачным дебрям квартала финансистов, роясь в головах «денежных мешков». В любой день назревали события, которые могли повлиять на рынок – слияние или разделение компаний, открытие месторождения, вести о крупной прибыли. Найквист без труда выуживал существенные подробности и продавал сведения за разумную, но достаточную плату неким инвесторам, которые быстро убеждались в том, что ему можно доверять. Многие неожиданные кровопускания на бирже, породившие быстрые обогащения в 50-х годах, были делом рук Найквиста. Таким способом он зарабатывал себе на комфортабельную жизнь в своем вкусе. Квартира его была невелика, но хорошо обставлена: модерновая мебель, светильник «Тиффани», на стенах обои с рисунками под Пикассо, бар со множеством бутылок, прекрасный набор записей Монтеверди, Палестрины, Бартока и Стравинского, проигрыватель последней модели. Найквист предпочитал изящную холостяцкую жизнь, часто посещал свои излюбленные рестораны – как правило, малоизвестные и с национальной кухней: японский, пакистанский, сирийский, греческий. Круг его друзей ограничивался немногочисленными избранными – главным образом художниками, писателями, музыкантами и поэтами. Спал он со многими женщинами, но Селиг редко видел одну и ту же дважды. Подобно Селигу, Найквист мог принимать, но не передавать мысли. Однако он чувствовал, когда шарят в его собственном мозгу. Именно так они и познакомились. Селиг, недавно поселившийся в этом доме, развлекался, как ему больше всего и нравилось, – переправлял свое сознание в чужие мозги, знакомясь с новыми соседями. Обследовал голову за головой, не обнаруживая ничего примечательного. И вдруг…
– Скажите, где вы находитесь?
Хрустальная строка слов сверкнула на периферии мозга. Ответ пришел со скоростью телеграммы-«молнии». Но все-таки Селиг понял, что это не направленное послание. Слова просто пассивно лежали наготове. Он быстро ответил:
– Дом 35. Пирпонт-стрит.
– Знаю, знаю. Где конкретно?
– На четвертом этаже.
– А я на восьмом. Как вас зовут?
– Селиг.
– А я Найквист.
Ментальный контакт глубоко интимен. В нем есть что-то сексуальное, как будто вы входите в тело, а не в мозг, потому Селиг несколько смутился. Он чувствовал что-то недозволенное в такой близости с другим мужчиной. Но не отступил. Этот быстрый обмен словами через черную пропасть безмолвия был приятен и слишком ценен, чтобы с ходу отвергать его и то, что с ним связано. На мгновение Селигу показалось, будто сила его возросла, будто он научился не только вытягивать содержимое чужих мозгов, но и посылать сигналы. Нет, это была иллюзия. И он, и Найквист извлекали информацию друг у друга. Селиг ничего не транслировал, ничего не посылал и Найквист. Каждый из них составлял фразы, которые другому предстояло подобрать, а передача мыслей – все же нечто иное. Тут имелось тонкое, хотя и не слишком важное различие; общий эффект двух приемников широкого диапазона был не хуже телефона. Слияние двух разумов, для которых нет преград. Осторожно, неумело Селиг проник на самый глубокий уровень сознания Найквиста. При этом он не только принимал послания, но и изучал человека. На самом дне он обнаружил беспокойство; возможно, и Найквист исследовал его самого. Несколько минут они изучали друг друга, словно любовники, сплетающиеся в первых ласках, хотя, конечно, всякая ласка в касаниях Найквиста отсутствовала, он был холоден и безразличен. Тем не менее Селиг трепетал, ему казалось, он стоит на краю пропасти. Наконец, оба вежливо отстранились. Затем пришел сигнал:
– Поднимайтесь ко мне. Я встречу вас у лифта.
Найквист оказался крупнее, чем ожидал Селиг, эдакий футбольный защитник; неприветливый взгляд, сухая, вежливая улыбка. Он держался на расстоянии, хотя холодности и не проявлял. Селиг вошел в квартиру и огляделся: мягкое освещение, незнакомая музыка, атмосфера броской элегантности. Хозяин предложил выпить, затем они немного потолковали, по возможности стараясь не копаться в голове друг друга. Сдержанное знакомство, ни слез, ни объятий по поводу того, что они наконец встретились. Найквист был вежлив, отзывчив, доволен, что Селиг оказался рядом, но вовсе не сходил с ума от радости, отыскав собрата-монстра. Возможно, потому, что он и раньше встречал себе подобных.
– Мы не одиноки, – сказал он. – Вы четвертый или пятый из тех, кто попадался мне в Штатах. Сейчас посчитаем: Чикаго – раз, Сан-Франциско – два, Майами – три, Миннеаполис – четыре. Значит, вы – пятый. Две женщины и трое мужчин.
– Вы общаетесь с ними?
– Нет.
– Не поладили?
– Просто разнесло в разные стороны. А чего вы ожидали? Что мы образуем клан? Вот посмотрите, мы с вами беседуем, играем мыслями, знаем всю подноготную друг друга, и нам скучно. Думаю, что двое из тех пятерых уже умерли. Я не возражаю против того, чтобы меня оставили в покое. Мне никто не нужен.
– А я никогда не встречал таких, как я, – сказал Селиг. – Вы – первый.
– Это все ерунда. Важно жить своей жизнью. Сколько вам было лет, когда вы обнаружили свой дар?
– Не знаю. Пять, может быть, шесть. А вам?
– Я не понимал своей уникальности лет до одиннадцати, ибо полагал, что ничем не выделяюсь. Только когда я приехал в Штаты и услышал, что люди думают на другом языке, я понял, что с моим мозгом что-то не так.
– А где вы работаете? – спросил Селиг.
– Я стараюсь работать как можно меньше. – Найквист усмехнулся и резко направил свои «рецепторы» в мозг Селига. Это было своего рода приглашение; Селиг принял его и выдвинул свои «антенны». Побродив по чужому сознанию, он быстро уловил суть вылазок Найквиста на Уолл-стрит, увидел всю его ритмичную, сбалансированную жизнь, жизнь человека без страстей. Подивился холодности Найквиста, цельности и ясности его души. Насколько она была прозрачна! Насколько чиста! Но где он прячет свои страдания? Где страхи, одиночество, неуверенность?
– А почему вы так жалеете себя? – спросил Найквист.
– Жалею?
– Жалость переполняет вас, Селиг. Что с вами? Я заглянул в вас и увидел только боль.
– Проблема в том, что я изолирован от других.
– Кто изолирован? Вы? Вы господин человеческого разума. Вы можете делать то, на что не способны 99 процентов людей. Они мучаются с фразами, с приближенными значениями, семафорными сигналами, а вы идете напрямик. И считаете себя в изоляции?
– Информация, которую я получаю, бесполезна, – возразил Селиг. – Я не могу пускать ее в дело. Пожалуй, можно было бы и не считывать ее вообще.
– Почему бесполезна?
– Это всего лишь подсматривание. Я шпион.
– Вы чувствуете себя виноватым?
– А вы?
– Я не выпрашивал свой особенный дар, – сказал Найквист. – Так уж получилось, что меня им наделили, и я его использую. Мне это нравится. Мне нравится жизнь, которую я веду. Я сам себе нравлюсь. А почему вы себе не нравитесь, Селиг?
– С чего вы взяли?
Найквист промолчал. Селиг допил вино и спустился вниз. Собственная квартира показалась ему чужой, он провел несколько минут, перебирая знакомые предметы: фотографии родителей, маленькую коллекцию отроческих любовных писем, повертел в руках пластиковую игрушку, которую подарил ему много лет назад доктор Гиттнер. Он по-прежнему ощущал присутствие Найквиста. Это были всего лишь последствия визита, не более, – Селиг был уверен, что сейчас Найквист его не прощупывает. Однако встреча со скандинавом так потрясла его, что он решил не общаться больше с назойливым телепатом, даже переехать при первой возможности в Манхэттен, в Филадельфию или Лос-Анджелес, куда-нибудь подальше, где Найквист его не достанет. Всю свою жизнь он мечтал встретить человека, который оценит его дар, а сейчас не мог избавиться от ощущения, что ему грозит опасность. Способности Найквиста потрясли его и напугали. «Он унизит меня, – думал Селиг. – Он поглотит меня». Однако постепенно паника сошла на нет. Дня два спустя Найквист зашел к нему, чтобы пригласить на обед. Они закатились в расположенный неподалеку мексиканский ресторанчик и напились там вдрызг. Найквист по-прежнему немного его поддразнивал, ерничал и отпускал свои шуточки, но делал все это так мило, что Селиг ничуть не обижался. Очарование нового друга, силу которого стоило взять за образец, было непреодолимо. Найквист словно стал ему старшим братом, который уже прошел через ту же юдоль скорби, уцелел и набрался опыта, а теперь подбадривает младшего, советует примириться с условиями их существования, – как он их называл, «сверхчеловеческими» условиями.
Они сделались близкими друзьями. Два или три раза в неделю вместе выходили из дома, вместе ели, вместе пили. Селигу всегда казалось, что дружба с себе подобными должна быть очень крепкой, но нет, через неделю после знакомства они воспринимали свой дар как нечто данное, редко обсуждали его, не умилялись своему превосходству над погрязшим в тупости миром. Иногда они разговаривали вслух, иногда устанавливали прямой контакт между сознаниями. Жить было легко и весело, если только Селиг не впадал в обычное свое уныние, а Найквист не высмеивал его за потакание слабостям. Но даже это не порождало между ними трений – до того снегопада, когда им пришлось провести вдвоем слишком много времени.
– Выпей, – сказал Найквист, отхлебывая глоток янтарного бурбона.
Селиг отодвинул стакан, раздумывая над предложением Найквиста поискать девушек. Мероприятие заняло каких-то пять минут. Обозрев здание, Найквист выбрал парочку соседок с пятого этажа. «Глянь-ка!» – сказал он Селигу, приглашая того в свой мозг. Селиг принял приглашение. Найквист настроился на сознание одной из девушек, эдакой чувственной, сонливой кошечки; ее глазами приятели рассматривали другую – высокую худощавую блондинку. Дважды отраженный образ был тем не менее достаточно четким. Длинноногая блондинка излучала сладострастие и словно сошла с рекламной картинки.
«Эта моя, – заявил Найквист. – А твоя тебе нравится?»
Вслед за ним Селиг вошел в мозг блондинки. Да, все при ней: потолковее подружки, холодна, себялюбива, похотлива. Из ее мозга через Найквиста пришел и образ подруги, что развалилась на диване в розовом халатике: рыжеволосая пышка, полногрудая и круглолицая.
«Ладно, – сказал Селиг. – Почему бы нет?»
Найквист покопался в чужих мозгах, отыскал номер телефона, позвонил и, используя все свое обаяние, пригласил девушек в гости. Те быстро согласились составить компанию. «Эта ужасная вьюга, – сказала блондинка. – Она может свести с ума». Вчетвером они выпили море ликера под аккомпанемент джаза: Мингус, Эм-Джи-Кью, Чико Гамильтон. Рыженькая была вовсе не такой толстой, как показалась Селигу с первого взгляда – должно быть, двойная рефракция все же исказила ее черты, – но она оказалась ужасно смешливой, и Селиг слегка в ней разочаровался. Но теперь отступать было некуда. Поздно вечером они разделились на пары: Найквист и блондинка пошли в спальню, а Селиг с рыжей остались в гостиной. Селиг криво усмехнулся. Он никак не мог справиться с этой инфантильной усмешкой, хотя и знал, что она выдает его нетерпение и давящую робость. Они поцеловались, его рука потянулась к ее груди. Она с бесстыдной жадностью прижалась к нему. Кажется, девушка была на несколько лет старше, впрочем, такое ощущение возникало у него почти всегда. Их одежды упали на пол. «Я люблю худых мужчин», – сказала она и хихикнула, ущипнув его скудную плоть. Ее груди поднялись к нему розовыми сосками. Он ласкал их с застенчивой ненасытностью девственника. В последние месяцы Найквист поставлял ему своих бывших любовниц, но вот уже несколько недель Селиг ни с кем не ложился в постель и потому боялся, что долгое воздержание приведет к конфузу. Однако ликер охладил его как раз в меру, он был в порядке и действовал энергично, не опасаясь кончить слишком быстро.
Примерно в тот момент, когда Селиг понял, что рыжая слишком пьяна, чтобы дойти, он почувствовал зуд в черепе: туда забрался Найквист. Такое любопытство выглядело странноватым для обычно сдержанного шведа. «Шпионит за мной», – подумал Селиг. На мгновение он смутился, ибо не привык к тому, чтобы за ним подсматривали во время полового акта, и даже начал слабеть, но потом усилием воли восстановил эрекцию. «Все это не имеет значения, – сказал он себе. – Найквист совершенно аморален, делает все, что ему нравится. Тычется туда и сюда безо всякого стеснения. Какое мне дело до его поведения?»
Успокоившись, он сам достал Найквиста и запустил в его мозг свой зонд.
– Как дела, Дэви? – приветствовал его Найквист.
– Прекрасно.
– Мне досталась горяченькая. Погляди.
Селиг позавидовал холодному спокойствию Найквиста. Ни стыда, ни вины, никаких сложностей. И ни следа эксгибиционистской гордости, ни намека на вуайеризм. Для него, похоже, было вполне естественно обмениваться впечатлениями в столь интимный момент. Селиг все же не мог перебороть себя, хоть и зажмурил глаза при виде того, как деловито Найквист обрабатывает свою блондинку и в свою очередь следит за ним, а образы этого параллельного соития скачут от мозга к мозгу. Сделав на мгновение паузу, Найквист отметил смущение Селига и тут же его высмеял.
– Тебя коробит мое беспутство? – спросил он. – Нет, едва ли. Тебя пугает сам контакт, причем любой. Верно?
– Нет, – возразил Селиг, но он чувствовал, что его приятель попал в «яблочко». Они обменивались образами еще минуту-другую, пока Найквист не решил, что пришло время кончить, и бурная встряска нервной системы, как обычно, вышвырнула Селига из его сознания. Вскоре после того Селиг позволил кончить и себе; дрожащий и усталый, он обмяк на диване. Найквист явился в гостиную полчаса спустя в сопровождении блондинки в чем мать родила. Он не потрудился постучать, что несколько удивило рыжую: Селиг, разумеется, был не в состоянии объяснить ей, что Найквист отлично знает, когда можно. Они поставили музыку, Селиг с рыжей попивали бурбон, Найквист со своей блондинкой прошлись по шотландскому виски, а на заре, поскольку снег продолжал падать, Селиг даже предложил начать все по второму кругу, поменяв партнеров. «Нет, – сказала рыжая. – С меня на сегодня хватит. Я хочу спать. В другой раз, ладно?» Она потянулась к одежде. А затем, у двери, пошатываясь, проронила на прощание: «Что-то в вас не то, ребята. Вы, часом, не чокнутые?»

In vino veritas.

Глава 17

Я на приколе. Спокойный, неподвижный, заякоренный. Нет, это ложь, или если не ложь, то некоторая неточность, серия несовершенных определений. У меня отлив. Беспрерывный отлив. Я как скалистый берег, от которого отступила вода, каменная глыба с плетьми грязно-бурых водорослей, повисших над ушедшими волнами. Между ними снует зеленый краб. Да, я на спаде, я слабею, я сокращаюсь. Но, знаете ли, при всем при том я совершенно спокоен. Конечно, настроение мое меняется, но Я чувствую себя Совсем спокойным Теперь. 
Пошел третий год с тех пор, как я ощутил упадок. Думаю, началось это весной 1974 года. До той поры я работал безошибочно. Сила моя являлась по первому требованию, проделывала все обычные штучки, служила мне во всяких грязных делах, но затем, без предупреждения, без всяких оснований, начала иссякать. Сперва – появились маленькие ошибки в приеме. Крошечные эпизоды психической импотенции. Я связывал эти события с ранней весной, пятнами почерневшего снега на улицах; их не было ни в 75-м, ни в 73-м, значит, остается тот год, который оказался в промежутке. Как хорошо было, расположившись в чужой голове, спрятавшись там понадежнее, следить за скандальными мыслями. И вдруг все расплылось, стало неопределенным. Словно бы читаешь «Таймс», а текст, строчка за строчкой, превращается в белиберду в стиле Джойса; скучнейший отчет президентской комиссии, в котором излагаются мелкие факты, становится внезапно сущей абракадаброй. Как бы вы поступили, если бы, проснувшись поутру и думая, что провели ночь с возлюбленной, обнаружили, что пытались изнасиловать морскую звезду? Но эти неясности и неточности были еще не самое плохое: появилась инверсия, пошли совершенно противоположные сигналы. Например, я принимаю пламень любви, а излучается ледяная ненависть, ну и так далее. Когда подобное случалось, я готов был биться головой о стенку, лишь бы ощутить подлинную реальность. Однажды я принял от Джудит сильнейшие волны сексуального желания, непреодолимую жажду кровосмешения; из-за этого у меня пропал великолепный обед, потому что я помчался в туалет и выблевал в унитаз содержимое своего желудка. Все ошибка, все обман. Она хотела пронзить меня копьем смерти, а я принял его за стрелу купидона. Ну, а после того появились белые пятна, пробелы в приеме, кратковременная потеря контакта; возникала и путаница в сигналах: волны двух сознаний поступали одновременно, и я не мог разобраться, какая от кого. Иногда исчезали краски, потом они восстанавливались, но одна из них была неверна. Многочисленные утраты, иногда мелкие, едва различимые по отдельности, но все вместе они существенно искажали картину. Я составлял список того, что мог делать раньше и больше не могу. Инвентаризация потерь. Словно умирающий, прикованный к постели, парализованный, но способный видеть, следит, как родичи растаскивают его добро. Сегодня унесли телевизор, завтра антикварное издание Теккерея, а там пошли ложки, альбом Пиранези, горшки и кастрюли, мои галстуки, мои брюки, а на следующей неделе мои пальцы, мои кишки, роговица, яички, ноздри. Ну для чего им понадобились мои ноздри? Я пытался вернуть свой дар долгими прогулками, холодным душем, теннисом, массивными дозами витамина А и другими надежными, проверенными средствами. Пытался даже экспериментировать с постом и праведными размышлениями, но такого рода усилия казались мне неподходящими и даже богохульными. Я старался относиться к своим потерям с юмором, об успехах моих стараний вы уже получили представление. Эсхил советовал мне не лезть на рожон, равно как Еврипид и, по-моему, Пиндар, а если бы я взялся за изучение Нового Завета, то и там нашел бы похожую рекомендацию. Так что я подчиняюсь, не спорю, я принимаю, все принимаю. Вы видите, как зреет во мне смирение? Не сомневайтесь, я совершенно искренен. По крайней мере, сегодня утром, когда золотистый солнечный свет затопил комнату и проник в мою растерзанную душу. Я на пути смирения. Лежу и практикуюсь в технике, которая сделает меня нечувствительным к потерям. Я ищу утешение, скрытое в сознании падения. Старейте со мной! Все-таки самое лучшее – это быть, существовать. Верите? Я верю. Я становлюсь лучше, если принимаю такие вещи. До завтрака я верил в шесть совершенно невозможных вещей. Добрый старый Роберт Браунинг! Как он умеет утешить:

Возрадуйся же каждому удару. 
Что сотрясает, лют, земную твердь! 
И нас бросает в жизни круговерть! 
Пусть три четвертых счастья – это боль. 
Смелей вперед и сердца не неволь! 

Да. Конечно. «И пусть страдание будет на три четверти разбавлено радостью!» – мог бы добавить он. Сегодняшним утром я испытываю как раз такую радость. И все утекает, все покидает меня, идет отлив. Все уходит, испаряется из каждой поры.

Молчание надвигается. Когда оно завладеет мной окончательно, я ни с кем не буду говорить. И никто не будет говорить со мной.
Вот я стою над унитазом и терпеливо изливаю из себя свою силу. Естественно, я ощущаю некоторую печаль. Я чувствую сожаление. Я чувствую – что за ерунда? – раздражение и злость, и отчаяние, и – как странно! – стыд. Щеки у меня горят, мне стыдно смотреть в глаза смертным – моим сотоварищам, как если бы мне доверили что-то ценное, а я не оправдал доверия, растратил свое имущество, расточил наследие, позволил ему ускользнуть, уйти. Теперь я банкрот. Может быть, это фамильная черта – такая растерянность перед лицом несчастья. Мы, Селиги, любим говорить миру, что мы люди порядка, господа своей души, но, когда происходит что-либо чрезвычайное, теряемся. Помню, как в 1950-м мои родители приобрели автомобиль – темно-зеленый «шевроле» выпуска 1948 года, приобрели за мизерную цену и поехали куда-то, в Квинс кажется, на могилу моей бабушки – ежегодное паломничество. И какая-то машина, выскочив из боковой аллеи, врезалась в нас. «Шварце» за рулем, пьяный в дупель, в общем жуть. Никто не пострадал, но нам помяли крыло, сломали решетку, оторвали замечательный тавровый профиль, отличительную примету модели 48-го года. Хотя авария произошла не по вине отца, он все краснел и краснел, как будто просил прощения у Вселенной за то, что необдуманно позволил стукнуть свою машину. И как же он извинялся перед этим пьяным водилой, мой страшно огорченный отец! «Все в порядке, все в порядке, бывает и не такое, вы не должны беспокоиться, вы же видите, все о’кей». «Вы посмотрите на мою машину, на мою», – твердил тот, похоже, догадываясь, что он только слегка стукнул наше «шевроле». Я боялся, что отец даст ему денег на ремонт, и мать, опасаясь того же, увела отца в сторону. Неделю спустя он все еще терзался сомнениями. Я заглянул в его голову, когда он разговаривал со своим другом. Оказывается, он уже уверил себя, что за рулем сидела мать, – чушь собачья, у нее не было прав, – мне стало за него стыдно. То же происходило и с Джудит: когда ее замужество расстроилось, больше всего она горевала по поводу того постыдного факта, что она, Джудит Ханна Селиг, такая целеустремленная и удачливая в жизни, связалась с каким-то мерзавцем, разлучить с которым ее мог теперь только суд. Какая вульгарность! Эго, эго, эго. Я – волшебник-мыслечтец, вступивший на таинственный путь увядания, извиняюсь за собственную беспечность. Где-то я растратил свой драгоценный дар. Простите ли вы меня?

Прощение в дом, 
А память – как дым. 
Живя, мы ворчим. 
Умирая, живем. 

Черкните-ка воображаемое письмецо, мистер Селиг! Кхе-кхе! Письмо мисс Китти Голстейн. На Западную Шестьдесят какую-то улицу. Адрес уточним позже. Об индексе не беспокойтесь.
«Дорогая Китти!
Знаю, что ты не слышала обо мне целые века, но думаю, приспела пора нам встретиться снова. Прошло тринадцать лет, мы оба должны были повзрослеть, полагаю, годы излечили старые раны и понимание стало возможным. Несмотря на тяжелые испытания, которые нас разделили, я никогда не забывал о тебе и по-прежнему поминаю добром.
Что касается моего мозга, мне надо кое-что тебе сказать. У меня уже далеко не так хорошо получаются те фокусы с чтением мыслей, которые, хоть с тобой я их и не проделывал, определяли и формировали мои отношения с миром. Но способность эта, кажется, впала в спячку. Она причинила нам много горя, помнишь? Именно она разлучила нас, как я пытался объяснить тебе в последнем письме, на которое ты не ответила. Примерно через год или – кто знает? – через полгода, через месяц, через неделю – она покинет меня навсегда, и я стану обыкновенным человеком, таким же, как ты. Урод исчезнет навеки. И, может быть, тогда мы сумеем возобновить отношения, которые были прерваны в 1963 году.
Знаю, я натворил много глупостей. Я безжалостно давил на тебя. Я отказывался принимать тебя такой, какая ты есть, пытался превратить во что-то уродливое, похожее на меня самого. Теоретически у меня были самые благие устремления, так мне тогда казалось, но, конечно, я ошибался. Я был не прав и понял это, увы, слишком поздно. Ты воспринимала меня эдаким силачом, тираном, диктатором – это я-то, склонный к самоуничижению отвратительный слизняк! И все потому, что я пытался переделать тебя. А в результате – надоел. Конечно, ты была тогда совсем молоденькой. Ты была – простишь ли мне такие слова? – поверхностной, неоформившейся, сопротивлялась мне. Но теперь мы оба взрослые, мы можем сделать еще одну попытку.
Я с трудом представляю себе, как сложилась бы моя жизнь, будь я обычным человеком, не умеющим читать чужие мысли. Как раз сейчас я на распутье, подбираю определения самому себе, ищу надежную опору. Я серьезно подумываю о принятии католичества. (О боже, я ли это? Впервые слышу о такой идее. Вонь фимиама, бормотанье патеров, этого я хочу?) А может быть, обратиться к епископальной церкви? Еще не знаю. Я стремлюсь к возвращению в ряды человечества. А еще я хочу любить. Хочу быть частью чего-то. Я уже начал осторожно налаживать отношения с моей сестрой Джудит, хотя всю жизнь мы воевали друг с другом. Мы недавно с ней встретились, и это подбодрило меня. Но мне нужно больше: мне нужна женщина, которую я бы любил, и не только в плане секса. Настоящая любовь посещала меня лишь дважды в жизни: с тобой и, лет через пять, с девушкой по имени Тони, она была очень похожа на тебя. И оба раза этот несчастный мой дар все разрушил: в первый раз потому, что я не мог вой- ти в чужую душу, во второй – потому, что вошел слишком глубоко. Но если непрошеная сила моя ушла, если она умерла, тогда, возможно, есть шанс наладить обыкновенные человеческие отношения. Потому что я буду обыкновенным, я хочу быть обыкновенным.
Я мечтаю о тебе. Тебе сейчас 35, по крайней мере мне так кажется. 35 лет – почти старость, хотя мне самому уже 41. (Но 41 – другое дело.) Однако я представляю тебя двадцатидвухлетней. Ты даже выглядишь еще моложе: светлая, открытая, наивная. Конечно, это воображаемый образ, только внешняя сторона, ибо я не отваживался на свой обычный психический фокус, так что выстроил образ Китти, которая, вероятно, на самом деле не Китти. Так или иначе, тебе – 35. Я вижу тебя более молодой. Была ли ты замужем? Наверное, да. Счастлива ли? У тебя куча детей? Замужем ли ты до сих пор? Какая у тебя теперь фамилия, где ты живешь и как тебя найти? Если ты замужем, сумеем ли мы встречаться? Не думаю, что ты идеально верная жена – ты не оскорблена? – надеюсь, что в твоей жизни найдется местечко для меня в качестве друга, в качестве поклонника. Видишься ли ты с Томом Найквистом? И долго ли вы были вместе после нашего разрыва? Обиделась ли ты на меня за то, что я рассказал о нем в том письме? Если твое замужество распалось или если ты никогда не была замужем, согласишься ли ты жить со мной? Не обязательно как жена, можно как подруга. Согласишься ли помочь мне пройти через последние фазы моего несчастья? Мне так нужна помощь, помощь и любовь. Я знаю, это убогий способ делать предложение. Помоги мне, Китти, утешь меня, останься со мной! Я мог бы покорить тебя силой, а не слабостью. Но я так слаб сейчас! В моей голове растет молчание, оно ширится, ширится, заливает весь череп, заполняет его гулкой пустотой. Я страдаю, я болен медлительной утратой реальности. Вижу только очертания, не существо, а теперь даже и очертания неразличимы. О боже! Китти, ты нужна мне. Китти, как я найду тебя? Китти, я почти не знаю тебя. Китти! Китти! Китти!»

Тванг! Звучный аккорд. Твинг! Лопнула струна. Твонг! Расстроена лира. Тванг! Твинг! Твонг!

Дорогие дети Божьи! Моя проповедь будет сегодня краткой. Я хочу только, чтобы вы подумали и вникли в несколько строчек, которые я намерен содрать у святого Тома Элиота, мудрого пастыря сих трудных времен. Возлюбленные, я адресую вас к «Четырем квартетам», к парадоксальной строчке: «В моем начале мой конец», которая далее, через несколько страниц, повторяется в усиленном варианте: «То, что мы зовем началом, часто является концом, а закончить и значит начать». Дорогие дети мои, некоторые из вас завершают этап своей жизни именно сейчас, то есть то, что было определяющим, ныне отходит в тень. Так что же это, конец или начало? Может ли конец одного быть началом другого? Я думаю, может, возлюбленные мои. Если мы закрываем одну дверь, это не мешает нам открыть другую. Конечно, требуется смелость, чтобы вой- ти в эту новую дверь, поскольку мы не знаем, что именно находится за ней, но тот, кто верит в Бога нашего, который умер за нас, кто полностью доверяет Ему, пришедшему для спасения человека, тот войдет без страха. Все жизни – паломничество к Нему. Мы можем умирать маленькими смертями каждый день, но мы и возрождаемся от смерти к смерти до той поры, пока, наконец, не уйдем во тьму, в пустое межзвездное пространство, где Он ожидает нас, и зачем же бояться, если Он там? А пока не наступил тот час, давайте проживем нашу жизнь, не поддаваясь искушению горевать о самих себе! Помните всегда, что мир полон чудес, что всегда найдутся новые дороги и у каждой из них есть конец, но на самом деле это не конец, а только остановка на долгом пути. Так зачем же стенать? Зачем поддаваться печали, если вся наша жизнь – ежедневное вычитание? Но если мы теряем это, разве мы также теряем и то? Если уходит красота, уходит ли любовь? Если чувства слабеют, разве не можем мы вернуться к прежним чувствам и найти утешение в них? Бо́льшая часть наших горестей проистекает из непонимания.
Радуйтесь, возлюбленные, в этот день Господа нашего, и не попадитесь в силок, где вы сами себя запутаете, не разрешайте себе погрузиться в грех уныния и не ищите ложного различия между концом и началом, но идите вперед в вечном поиске к новым радостям, новым встречам, новым мирам и не оставляйте в вашей душе места страху, но всегда склоняйтесь к миру Христа и ожидайте, что Он придет. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Вот и пришло, как ему и положено, темное равноденствие. Бледная луна блестит, как выбеленный временем череп. Падают на землю скукоженные листья. Огни гаснут. Усталые голуби опускаются вниз. Тьма разрастается. Все постепенно гибнет. Пурпурная кровь с трудом пробивается в суживающиеся сосуды; сердце замерзает, душа съеживается; даже ногам нельзя доверять. Пропадают слова. Наши пастыри признаются, что они заблудились. Это очевидно. Вещи уходят. Краски выцветают. Серое время, оно будет еще темнее. Обитатели моего дома, тусклые мысли в тусклый сезон.

Глава 18

После ухода Тони из моей комнаты на 114-й улице я ждал два дня, ничего не предпринимая. Я полагал, что она успокоится и вернется или раскается и позвонит от кого-нибудь из знакомых, сожалея, что поддалась панике, и я доставлю ее домой на машине. Кроме того, за те два дня я вообще не мог и пальцем пошевелить, ибо все еще страдал от последствий своего невольного странствия. Чувство было такое, будто кто-то схватил меня за голову и тащит к себе, растягивая шею, как резиновую ленту, а потом отпускает с громким «чвак», взбалтывая мне мозги. Так что я провел два дня в постели, главным образом дремал, читал и время от времени вскакивал как безумный на каждый телефонный звонок.
Но она не вернулась и не позвонила. Во вторник, на третий день после «странствия», я начал разыскивать Тони. Первым делом обратился к Тедди, ее боссу, весьма приятному, образованному человеку, очень вежливому, очень веселому. Нет, он ее не видел. Это очень срочно? Он может дать номер ее домашнего телефона. «Но я звоню из дома, – сказал я. – Ее здесь нет, я не знаю, куда она ушла. Мое имя – Дэвид Селиг». «О!» – вздохнул он сочувственно. Я попросил, чтобы она позвонила мне, если появится в конторе.
Затем я начал опрашивать ее подруг: Алису, Дорис, Элен, Пам, Грэйс. В большинстве своем они, как я знал, не любили меня. И чтобы понять это, не требовалось телепатии. Они считали, что Тони губит себя, связавшись с человеком без карьеры, без перспектив, без денег, без цели, без таланта и даже без политических взглядов. Все пятеро сказали мне, что ничего не слышали о Тони. Голоса Дорис, Элен и Пам звучали искренне; две другие девицы, как мне показалось, лгали. Я поехал на такси к Алисе, в Виллидж, заглянул в ее мозг. Целых девять историй, которые мне были вовсе ни к чему, но о Тони ни намека. Шпионить было противно, и я не стал зондировать Грэйс. Вместо этого позвонил писателю, чью книгу Тони редактировала, узнать, видел ли он ее. «Нет, не появляется уже третью неделю», – ответил он ледяным тоном. След потерялся.
Я промучился всю среду, гадая, как же быть? Под конец сорвался на мелодраму и позвонил в полицию. Продиктовал скучающему дежурному сержанту приметы Тони: высокая, стройная, длинные темные волосы, карие глаза. Не находили ли неопознанных тел в Центральном парке? Или в мусорных стоках подземки? Или в подвалах домов по Амстердам-авеню? Нет. Нет. Нет. «Если что-нибудь обнаружим, мы тебе сообщим, парень, – сказал сержант, – но, по-моему, ты зря тревожишься». Полиция, что с них возьмешь? Взволнованный, безутешный, я поплелся в «Грейт Шанхай» пообедать, но аппетита не было, и хорошая пища пропала зря. (В Европе дети голодают, Дэви. Ешь! Ешь как следует!) Затем, сидя над останками креветок с жареным рисом, окончательно выбитый из колеи своей утратой, я занялся дешевкой в той манере, какую всегда презирал: тщательно рассмотрев посетительниц ресторана, я выбрал среди них одну, неразговорчивую, разочарованную, сексуально доступную, с потребностью в поднятии духа. Разумеется, затащить в постель ту, кто хочет туда лечь, совсем не трудно, отчасти даже скучно. Мне попалась довольно приятная на вид женщина лет двадцати пяти, замужняя и бездетная. Муж ее, преподаватель Колумбийского университета, очевидно, больше интересовался своей диссертацией, чем женой. Он просиживал вечер за вечером в читательном зале Батлеровской библиотеки, что-то там выискивая, домой заявлялся поздно, изнуренный, раздраженный и почти ни на что не способный. Я привел ее в свою комнату – а куда же еще? – но довести дело до конца не сумел; она решила, что в том ее вина, и два томительных часа подряд плакалась мне в жилетку. Потом я не выдержал, приложил все свое старание – и кончил почти сразу. Да, не лучший миг в моей жизни. Когда же я вернулся, проводив ее домой – угол 110-й улицы и Риверсайд-Драйв, – зазвонил телефон. Пам! «Я узнала, где Тони, – сказала она, и внезапно мне стало жутко стыдно за свою, если можно так выразиться, измену. – Она у Боба Ларкина на 83-й улице».
Ревность. Отчаяние. Унижение. Агония.
– Какой такой Боб?
– Ларкин. Декоратор, дизайнер. Она вечно рассказывает о нем.
– Не мне.
– Это один из старых друзей Тони. Они были очень близки. Думаю, она гуляла с ним в школе. – Долгая пауза. Пам сочувственно хихикнула. – Можешь не волноваться, Дэвид! Ларкин – голубой. Для Тони он отец-исповедник. Она всегда бежит к нему, когда ей тяжко.
– Понимаю.
– Вы разошлись с ней?
– Не уверен. Вероятно, да. Не знаю.
– Могу я чем-нибудь помочь? – И это Пам, которая, как я полагал, считала меня злым роком Тони и советовала ей поскорее расстаться со мной.
– Дай мне его телефон, – попросил я.
Один гудок, другой, третий. Наконец Боб Ларкин снял трубку. В самом деле, сладкий тенор, слегка шепелявый, ни дать ни взять игрушечный медвежонок. Почему у всех голубых похожие голоса?
– Тони здесь? – спросил я.
Он насторожился:
– Кто ее спрашивает?
Я назвался. Он попросил меня подождать и с минуту или больше советовался с ней, прикрывая трубку рукой, потом сказал, что да, Тони здесь, но она очень устала, отдыхает и не хочет сейчас говорить со мной.
– Это срочно, – настаивал я. – Пожалуйста, скажите ей, что это срочно.
Снова совещание, и вновь – тот же самый Ларкин предложил мне позвонить через два или три дня. Я стал объяснять, ныть, умолять. И тут, в разгар моего представления, раздался голос Тони, которая, очевидно, выхватила трубку из рук у Ларкина:
– Зачем ты звонишь?
– А разве не ясно? Я хочу, чтобы ты вернулась.
– Не могу.
Она не сказала «не хочу». Сказала «не могу».
– Почему? Ты не хочешь сказать почему?
– Нет.
– Ты даже записку не оставила. Ничего не объяснила. Убежала, и все.
– Извини, Дэвид.
– Ты что-нибудь увидела во мне при «странствии»?
– Давай не будем. Все позади.
– Я не хочу, чтобы все было позади.
– А я хочу.
Я хочу! Вот так: ворота лязгнули, захлопнувшись перед самым носом. Но я не собирался позволить ей задвинуть засов. Я сказал, что она кое-что забыла у меня: книги, платья. Конечно, я лгал, – Тони забрала все подчистую. Однако мне удалось-таки убедить ее, и я вызвался принести забытое по новому адресу. Она не позволила мне прийти. «Предпочитаю больше тебя не видеть, – так она сказала. – Все проще». Но голос ее звучал неуверенно, тоном выше, чем обычно, и не так чисто. Я знал, что она все еще любит меня; даже в выгоревшем лесу находятся пни, что дают зеленые побеги. Вот так я рассуждал, вот таким я был дураком. В любом случае она не могла взять и послать меня куда подальше, так же как не смогла не снять телефонную трубку или отказать мне в свидании. Своей настырностью я заставил ее уступить.
– Хорошо, – сказала она. – Но ты зря теряешь время.
Было около полуночи. Судя по духоте и разлитой в воздухе влажности, приближался дождь. На небе не было ни звездочки. Я спешил, задыхаясь от городской сырости, давясь горечью своей расшатанной любви. Ларкин жил на девятнадцатом этаже огромной, выстроенной уступами башни, очень далеко, на Йорк-авеню. Открывая мне, он улыбнулся мягкой, сочувственной улыбкой, как бы говоря: «Бедный ублюдок, ты ранен, ты истекаешь кровью и пришел, чтобы добавить еще». Ему было около тридцати: высокий мужчина с мальчишеским лицом, длинными непослушными волосами, большими неровными зубами. Он как будто излучал тепло, симпатию и доброту. Неудивительно, что Тони побежала к нему.
– Она в гостиной, – сообщил Ларкин.
Он привел меня в просторную, со вкусом обставленную комнату, несколько шизоидную по оформлению, с цветными кляксами на стенах, старинными доколумбовскими артефактами в подсвеченных витринах, эксцентричными африканскими масками и мебелью из хромированной стали, – подобное можно видеть на фото в воскресных номерах «Таймс». В этой квартире шедевром была гостиная – большая, светлая, с белыми стенами и выпуклым окном, из которого открывался великолепный вид на Квинс за Ист-Ривер. Тони сидела у окна, на угловатой кушетке, темно-синей с золотыми крапинками. Она выглядела много старше, на ней была безвкусная одежда, никак не вязавшаяся с роскошью обстановки: изъеденный молью красный свитер, который я терпеть не мог, короткая, старомодная черная юбка, темная шаль. Она откинулась на спинку, оперлась на локоть и вытянула вперед ноги. В этой позе она казалась такой костлявой, такой неуклюжей. Глаза тусклые, волосы спутанные. Когда я вошел, она даже не пошевелилась. От нее исходила неприкрытая враждебность, и я остановился футах в двадцати от кушетки.
– Где вещи, которые ты принес? – спросила она.
– Вещей нет. Мне нужен был предлог, чтобы увидеть тебя.
– Я так и думала.
– Так что же не так, Тони?
– Не спрашивай. Только не спрашивай! – Голос ее сорвался на самый низкий регистр, перешел в хриплое контральто. – Тебе вообще не следовало приходить.
– Если бы ты сказала, что я…
– Ты хотел навредить мне. Ты хотел испортить странствие. – Она раздавила сигарету и немедленно закурила следующую. – Я поняла, что ты мой враг, что мне надо избегать тебя, и потому собрала вещи и ушла.
– Твой враг? Ты сама знаешь, что это неправда.
– Это очень странно. Я ничего не понимаю. Я говорила со многими, с теми, кто влил в себя целые реки кислотки, и они тоже не понимают. Как будто наши мозги сцепились, Дэвид. Нас словно связал телепатический канал. И все-все поплыло от тебя ко мне: ненависть, яд. Я услышала твои мысли. Увидела себя твоими глазами. Помнишь, ты сказал, что тоже балдеешь, хотя и не глотал ЛСД? А затем добавил, что читаешь мои мысли. Вот что испугало меня. Эта путаница, когда наши мозги переплетаются и все-все в тумане. Никогда не слышала, что от кислоты такое бывает.
Тут бы мне сказать ей, что здесь не наркотик виноват, что все ее ощущения зависели от моего особенного мозга, от силы, дарованной мне природой. Эдакое проклятие, врожденное уродство. Но слова застыли у меня на губах. Как мог я признаться? В общем, момент был упущен. Вместо этого я буркнул:
– Ну, хорошо, с нами случилось что-то не то. Мы были немножко не в себе, но теперь все кончилось. Не надо прятаться от меня. Пошли домой, Тони!
– Нет!
– Тогда завтра или послезавтра?
– Нет!
– Я не понимаю.
– Все изменилось, – сказала она. – Я никогда не смогу жить с тобой. Ты просто пугаешь меня. Странствие позади, но и сейчас я смотрю на тебя и вижу демона. Вижу получеловека-полувампира с большущими крыльями, длинными желтыми клыками и… О боже, Дэвид, я не могу этого выдержать! Я все еще чувствую, что наши мозги сцеплены. Что-то ползет из твоей головы в мою. Никогда, никогда больше я не притронусь к кислоте. – Машинально она раздавила сигарету и нащупала следующую. – Мне плохо. Я хочу, чтобы ты ушел. У меня голова болит, когда ты рядом. Пожалуйста, уйди. Извини меня, Дэвид.
Я не посмел заглянуть в ее мозг. Испугался, что зрелище, которое мне там откроется, опалит мне душу. Но в те времена дар мой еще был так силен, что невольно, даже не желая того, я воспринимал общее ментальное излучение тех, кто находился поблизости. И мысли Тони подтверждали ее слова. Она все еще любила меня, но кислота, хотя и не серная, а лизергиновая, разъела наши отношения, открыв эти ужасные ворота между нашими разумами. Для Тони было мучительно находиться со мной в одной комнате. И я ничего не мог поделать. Я составлял стратегические планы, искал подходы для сближения, разумные соображения, пытался исцелить ее серьезными и нежными словами. Никакого результата. Вся мысленно проигранная дюжина диалогов завершалась одинаково: Тони умоляла меня уйти из ее жизни. Вот так. Конец! Она была здесь, но неподвижная, с мрачным лицом, ее большой рот кривила гримаса боли. Куда исчезла та ослепительная улыбка? Казалось, Тони постарела лет на двадцать. Совсем пропала ее особенная, экзотическая красота принцессы пустыни. Но, окутанная болью, она стала для меня ближе, чем раньше. Она горела в огне страдания, терзалась муками жизни. И у меня не было возможности пробиться к ней.
– Хорошо, – сказал я спокойно. – Мне тоже жаль.
Все позади. Внезапно, быстро, без предупреждения. В воздухе звякнула пуля, в шатре предательски взорвалась граната, с ясного неба упала наковальня. Свершилось. Снова один. И даже нет слез. Плакать? Что мне оплакивать?
В течение всего нашего разговора Боб Ларкин тактично держался в сторонке, в глубине своего холла, со всеми его оптическими, черными и белыми бумажными иллюзиями. Он проводил меня нежной, печальной улыбкой.
– Спасибо, что вы позволили прийти к вам так поздно, – сказал я, направляясь в двери.
– Не за что. Совсем плохо?
Я кивнул:
– Да, совсем.
Мы поглядели друг на друга, затем он подошел ко мне и неожиданно сжал мою руку повыше локтя, как бы без слов желая мне держаться, пережить бурю, собраться с силами. Он был так открыт, что я невольно проник в его мозг, увидел всю его доброту, сочувствие, грусть. И ко мне перешел от него яркий образ, видение из памяти: всхлипывающая, подавленная Тони, оба они нагие лежат на новомодной круглой кровати, ее голова покоится на его мускулистой волосатой груди, а его руки – на бледных шарах ее грудей. Тело ее дрожит от желания, а его бессильное мужество напрасно старается принести ей утешение. Его нежная душа воюет сама с собой, истекает жалостью и любовью к Тони, но напугана ее бурной женственностью, ее грудью, ее лоном, ее податливостью. «Ты не должен делать этого, Боб, – твердит она. – Ты не должен, на самом деле не должен». А он говорит, что хочет, что самое время решиться сейчас, ведь они знают друг друга столько лет. «Это же приободрит тебя, Тони. Ведь человеку нужно некоторое разнообразие, правда?» Сердце его рвется к ней, но плоть сопротивляется, и соитие, когда оно наконец происходит, получается торопливым, патетичным и неумелым: неохотные толчки плоти, слезы, дрожь, недомогание, а под конец – смех, как бы торжество над болью. Он целует ее слезы, она серьезно благодарит за старания. И они засыпают, как дети, бок о бок. Как цивилизованно, как нежно! Бедная моя Тони! Прощай, прощай!
– Я рад, что она пришла к вам, – сказал я Ларкину. Он проводил меня до лифта. А что, я должен был плакать?
– Когда она придет в себя, уверен, она позвонит вам, – подбодрил он меня. Мы пожали друг другу руки, я выдал ему самую лучшую улыбку из своего репертуара. Счастливо оставаться!

Глава 19

Моя пещера. Двенадцатый этаж в домах Марбл-Хилл. Бродвей, угол 228-й улицы, в прошлом муниципальная застройка для жителей среднего достатка, ныне зверинец для деклассированных, чужеродных и безродных городских отбросов. Две комнаты, ванная, кухонька, передняя. Некогда вы не могли попасть в эти дома, если у вас не было жены и детей. Ныне и одинокие могут проникнуть сюда, если они в нужде. Обстоятельства меняются; когда город гниет, прежние правила нарушаются. Бо́льшая часть обитателей – пуэрториканцы, с примесью ирландцев и итальянцев. В этой берлоге папистов Дэвид Селиг, конечно, аномалия. Иногда он думает, что обязан ежедневно приветствовать соседей, переводя на латынь «Шма Изроэль», но не знает слов. А может быть, «Кол Нидре» или «Каддиш»? Горький хлеб ели наши предки в стране египетской. Селиг счастлив, что его таки вывели из Египта в Землю обетованную.
Не желаете ли пройтись с экскурсоводом по пещере Дэвида Селига? Пожалуйста, вот сюда. Но не трогайте ничего, будьте добры, и не клейте жевательную резинку на мебель. Ваш сегодняшний экскурсовод – приятный, интеллигентный, несколько нервный человек – сам Дэвид Селиг. Чаевых не берет. Итак, приветствую вас, люди. Милости просим в мое скромное жилище. Начнем наш тур с ванной. Вот посмотрите – это труба, а это желтое пятно на кафеле было уже тогда, когда Селиг въехал в квартиру. Это мусорное ведро, а это аптечка. В этой комнате Селиг проводит много времени. Для тех, кто хочет постичь его суть, ванная – источник ценных сведений. Он, например, принимает душ два или три раза в день. Что бы это значило, как вы думаете, что он старается смыть? Не трогай эту зубную щетку, сынок! Ладно, идем дальше. Видите ли вы эти плакаты в коридоре? Это все творения 60-х годов. Здесь изображен поэт Аллен Гинсберг в костюме Дяди Сэма. Это грубая вульгаризация тонкого топологического парадокса голландского печатника М. Г. Эшера. А здесь нагая молодая пара, которая занимается любовью на травке у Тихого океана. Восемь или десять лет назад сотни тысяч молодых людей украшали подобными картинками свои комнаты. И Селиг, хотя был уже не молод, делал то же самое. Он частенько подражал новомодным веяниям и причудам, стараясь покрепче привязать себя к современному стилю жизни. Полагаю, что эти плакаты обладают теперь немалой ценностью; Селиг перевозил их из одной дешевой квартиры в другую.
А это спальня. Темная, узкая, с низким потолком, типичная для муниципальных строений предыдущего поколения. Окно закрыто во всякое время, чтобы меня не будил поезд, с ревом несущийся по эстакаде. Заснуть здесь достаточно трудно, даже когда вокруг совсем тихо. А это кровать, на ней Селигу снятся скверные сны, если он нечаянно подслушает мысли соседей и вставит их в свои фантазии. На этой же кровати он занимался любовью примерно с пятнадцатью женщинами по одному, два или три раза с каждой, в течение тех двух с половиной лет, что он обитает в этой квартире. Ах, не смущайтесь так, юные леди! Секс – нормальная человеческая потребность, и она остается существенной в жизни Селига, даже в зрелые годы. В будущем она может стать особенно важной, поскольку секс, помимо всего, – способ общения с другими человеческими существами, а личный канал связи Селига, похоже, для него скоро закроется. Вас интересует, кто эти пятнадцать особ? Не все они девушки, многие – женщины, и немолоденькие. Селиг очаровывал их своей скромностью и убеждал разделить с ним часок радости. Обычно он не приглашал их вторично, а те, кого приглашал, часто отклоняли предложение, но все это в порядке вещей. Нужное он получал. Ну и что тут такого? Кто его осудит? Пятнадцать женщин за два с половиной года – не так уж много для холостяка. Уверяю вас, Селиг находил это достаточным. На кровать прошу не садиться. Она старая, подержанная, куплена на распродаже, которую Армия спасения устраивает в Гарлеме. Я приобрел ее за несколько баксов, когда переезжал сюда из меблированной комнаты на авеню Св. Николаса, поскольку здесь мне уже потребовалась собственная мебель. До того, примерно в 1971-м или 1972-м, у меня была водяная кровать – очередная дань причудам моды, но я так и не смог привыкнуть к постоянному бульканью и шуршанию и в конце концов сбагрил ее некой юной леди, которой она пришлась весьма по вкусу. Ну, что еще тут интересного? Боюсь, что очень мало. Комод с ящиками, в них обыкновенная одежда. Пара поношенных шлепанцев. Разбитое зеркало на стене; надеюсь, вы не суеверны? Кособокий книжный шкаф, битком набитый старыми журналами, которые никогда не будут перечитываться: «Партизан Ревью», «Эвергрин», «Пари Ревью», «Нью-Йорк Ревью оф букс», «Энкаунтер» – гора литературного хлама плюс несколько научных журналов по психоанализу и психологии; за них Селиг хватался время от времени в надежде лучше понять самого себя, но всегда отбрасывал со скукой и раздражением. Ладно, давайте уйдем отсюда. Эта комната, должно быть, подавляет. Переместимся в кухоньку. Здесь плита с четырьмя конфорками, небольшой холодильник, стол с крышкой из жаростойкой формики, за которым Селиг поедает немудреные завтраки и обеды (как правило, он ужинает не дома). А отсюда мы войдем в святая святых квартиры – комнату в форме буквы «L» с синими стенами – гостиную, она же кабинет.
Здесь вы можете проследить всю историю интеллектуального развития Дэвида Селига. Вот коллекция пластинок, около сотни хорошо сохранившихся дисков, некоторые из них даже 1951 года выпуска (архаичные монофонические записи). Почти исключительно классическая музыка, хотя туда втерлись пять или шесть пластинок джаза, начиная с 1959 года, и пять или шесть рока после 1969-го. Все это было приобретено с целью – так и не осуществившейся – расширить кругозор. Иначе говоря, вы найдете здесь в основном примеры аскетической музыки: Шенберг, поздний Бетховен, Малер, Берг, квартеты Бартока, пассакалии Баха. Ничего такого, что, прослушав, можно было бы насвистывать. Селиг не слишком разбирается в музыке, но знает, что именно ему нравится. И вам не стоит очень уж переживать по этому поводу. А тут его книги: они собирались с десятилетнего возраста и любовно перевозились с места на место. Пожалуйста, вот вам археологические пласты его книжных залежей. На самом дне Жюль Верн, Уэллс, Марк Твен, Дэшил Хэммет, Сабатини, Киплинг, сэр Вальтер Скотт, Ван Лоон – «История человечества», Веррил – «Великие завоеватели Южной и Центральной Америки». Книги рассудительного, серьезного, замкнутого мальчика. Затем, с наступлением юности – квантовый скачок: Оруэлл, Фицджеральд, Хемингуэй, Харди, ранний Фолкнер. Посмотрите на эти редкие издания 1940-х и начала 1950-х годов: устаревший формат, тонкая пластиковая обложка! Поглядите, что можно было купить за 25 центов. И эти научно-фантастические книги с соблазнительными картинками и ярким набором относятся к той же эпохе. Я глотал их целиком, надеясь найти ключ к моей собственной натуре в фантазиях Брэдбери, Азимова, Хайнлайна, Старджона, Кларка. Поглядите, вот «Странный Джон» Степлдона, вот «Хэмпденширское чудо» Бересфорда, вот целая книга рассказов под названием «Посторонние: дети чуда» – о суперсуществах с чудовищными отклонениями. Я подчеркнул множество пассажей в этой книге, главным образом там, где не соглашался с авторами. Посторонние? Эти писатели сами были посторонними, воображая силы, которых никогда не было. А я, обладающий подобной силой, юный странник по чужим умам, имел основания возражать им. Их потрясал страх перед ненормальностью, они упускали из виду экстаз. Впрочем, думая сейчас о соотношении страха и экстаза, я готов признать, что те авторы знали, о чем писали. Друзья, теперь у меня меньше оснований, чтобы спорить.
Посмотрите, насколько изысканным становится круг чтения Селига во время учебы в колледже. Джойс, Пруст, Манн, Элиот, Паунд – иерархия старого авангарда. Французский период: Золя, Бальзак, Монтень, Селин, Рембо, Бодлер. Добрую половину полки занимает Достоевский. Лоуренс, Вулф. Мистический период: Августин, Фома Аквинский, «Дао Дэ Цзин», «Упанишады», «Бхагавад-Гита». Философский период: Фрейд, Юнг, Адлер, Райх, Райк. Марксистский период. Назад к литературе: Конрад, Форстер, Беккет. И движение к переломным шестидесятым: Беллоу, Пинчон, Маламуд, Мейлер, Бэрроуз, Барт, «Уловка-22» и «Политика опыта». О да, дамы и господа, перед вами очень начитанный человек!
А здесь его папки. Драгоценная персоналия, ожидающая пока неведомого биографа. Табели с низкими оценками по поведению («Дэвид выказывает мало интереса к работе и часто подводит класс»). Груда поздравительных открыток ко дню рождения матери и отца. Старые фотографии; неужели этот толстый веснушчатый мальчик и долговязая личность, которая возвышается перед вами, – одно и то же лицо? А этот мужчина с высоким лбом и натянутой улыбкой – Пол Селиг на склоне лет – отец вышеуказанной личности, умерший (ой, вэй, папелэ!) 11 августа 1971 года от осложнения после операции прободной язвы. Эта седая женщина с выпуклыми глазами, свидетельствующими о болезни щитовидной железы, – Марта Селиг, жена Пола, мать Дэвида, преставившаяся (ой, вэй, мама!) 15 марта 1973 года от таинственного нагноения внутренних органов, возможно, от рака. А эта хмурая юная леди с холодным, острым как нож лицом – Джудит Ханна Селиг – приемная дочь П. и М. – нелюбимая сестра Д. Дата на обороте фотографии – июль 1963 года. Следовательно, Джудит здесь восемнадцать лет, и это апогей ее ненависти ко мне. Как же она похожа тут на Тони! Раньше я никогда не замечал сходства. Обе смуглые, как цыганки, у обеих длинные черные волосы. Однако у Тони глаза были теплые, любящие, за исключением последних дней, а в глазах у Джудит для меня только лед, лед, лед, как на планете Плутон. Но продолжим исследование личного имущества Дэвида Селига. Вот его коллекция эссе и курсовых работ, написанных за годы обучения в колледже. («Кэрью – изысканный и куртуазный поэт, в чьих произведениях чувствуется влияние и выверенного классицизма Джонсона, и гротесковой фантазии Донна – интересный синтез. Стихи его аккуратно построены и хороши для декламации. Например, в таком стихе, как «Не вопрошай, где властелин…» заимствуется гармоническая простота Джонсона, в то время как в «Посредственности отвергнутой любви» или «Неблагодарная красавица грозила» поэт по своему остроумию приближается к Донну».)
Как удачно, что Д. Селиг сберег весь этот литературный мусор. Теперь, спустя годы, эти бумаги превратились в капитал, на который он и живет; вы, конечно же, знаете, как зарабатывает себе на жизнь герой нашего повествования.
А что еще мы можем найти в этих архивах? Машинописные копии бесчисленных писем. Среди них совершенно официальные послания: «Уважаемый президент Эйзенхауэр!..» – «Уважаемый папа Иоанн!..» – «Уважаемый генеральный секретарь Хаммаршельд!..» Некогда очень часто, а в последнее время редко он посылал эти письма в дальние уголки планеты. Судорожные, односторонние попытки установить контакт с глухим миром. Тщетные старания сохранить во Вселенной порядок, прямо противоположный всеобщему термодинамическому хаосу. Не желаете ли взглянуть поближе? Пожалуйста!
«Вы говорите, губернатор Рокфеллер, что с увеличением запасов ядерного оружия на всех нас, как на государственных деятелей, так и на рядовых граждан, ложится тяжелая ответственность. Мы обязаны сохранить наши жизни и здоровье нации. Отставание нашей гражданской обороны нельзя оправдать убеждением в том, что любая ядерная война – трагедия и что мы приложим все усилия для установления надежного мира. Разрешите мне не согласиться с вами, господин губернатор. Ваша программа бомбоубежищ – это идея морально ущербного ума. Трата энергии и ресурсов для спасения и сохранения этих «страусов, спрятавших головы в песок», как я считаю, политика неумная и опасная, которая…»
Губернатор, отвечая, выразил мне благодарность и прислал оттиск той самой речи, против которой я протестовал. Можно ли требовать большего?
«Мистер Никсон, вся ваша предвыборная кампания основана на утверждении, что Америка никогда не благоденствовала так, как при президенте Эйзенхауэре, а потому голосуйте за меня, и я обеспечу вам еще четыре таких года. Для меня это звучит, как крик доктора Фауста: «Фервайле дох, ду бист зо шен!» (не слишком ли я литературен для вас, мистер вице-президент?). Но примите во внимание, когда Фауст произнес эти слова, Мефистофель явился за его душой. Признайтесь честно, считаете ли вы текущий момент истории таким сладким, чтобы стоило остановить часы времени навсегда? Прислушайтесь к стонам страдающей страны! К голосам негров Миссисипи, к плачу голодных детей фабричных рабочих, выброшенных на улицу в связи со спадом производства в правление республиканцев! Услышьте!..»
«Дорогая миссис Хемингуэй! Позвольте мне присоединиться к словам многих тысяч тысяч, выражающих печаль по поводу смерти вашего мужа. Смелость, проявленная им в жизненной ситуации, которая стала невыносимой, пример для каждого из нас, кто…»
«Уважаемый доктор Бубер!»
«Уважаемый профессор Тойнби!»
«Уважаемый президент Неру!»
«Уважаемый мистер Паунд! Весь цивилизованный мир радуется вместе с вами по поводу снятия с вас этого преступного и несправедливого обвинения, которое…»
«Уважаемый лорд Рассел!..», «Уважаемый секретарь Хрущев!..», «Уважаемый м. Мальро!.. уважаемый… уважаемый… уважаемый…» Примечательная коллекция, согласитесь. Со столь же запоминающимися ответами: «Может быть, вы правы» – такое писали. «Я благодарен за ваш интерес ко мне» – и это писали. «Недостаток времени не позволяет мне подробно отвечать на все письма, но можете быть уверены, что ваши предложения будут внимательно рассмотрены» – это тоже писали. «Клопа ему в постель, этому ублюдку». В общем, бывало всякое.
К несчастью, у нас нет воображаемых писем, которые Селиг диктовал сам себе, но никогда и никуда не посылал, например:
«Уважаемый мистер Кьеркегор!
Я совершенно согласен с вашим замечательным утверждением, где вы говорите, что всемогущество Бога – абсурд, и объясняете далее: «Абсурд – это не такой фактор, который может быть отвергнут без надлежащего компаса понимания; он не тождествен невозможному, неожиданному, непредвиденному». В моих опытах с абсурдным…»
«Уважаемый мистер Шекспир!
Как удачно вы сказали: «Любовь не есть любовь, когда она колышется под ветром иль клонится пред лезвием серпа». Ваш сонет, однако, ставит вопрос: «Если любовь не любовь, то что же такое это чувство близости, которое может быть так абсурдно и неожиданно разрушено мелочами?» Если вы можете представить себе какие-либо иные существенные правила взаимоотношений людей, которые…»
Поскольку подобные послания возникали под влиянием момента и их часто невозможно объяснить, у нас нет удовлетворительного критерия оценки такого рода писем. Селиг создавал их иногда по сотне в час. «Дорогой судья Холмс! В «Саутерн Пасифик Ко. Йенсен. 244, США. 205, 221 /1917/ вы пишете: «Я распознаю без промедления, что судьи делают и что они должны делать, но они могут делать это только между делом, поскольку они ограничены молярным и молекулярным движением». Эта великолепная метафора мне не совсем ясна. Я должен признаться, что…»

«Дорогой мистер Селий!
В настоящее время мир болен. Если бы я был врачом и вы спрашивали бы моего совета, я должен был бы ответить: «Творите молчание!»
Искренне ваш Серен Кьеркегор. 
(1813–1855)»

И еще там есть три папки с толстыми картонными обложками цвета беж. Они не предназначены для публичного осмотра, поскольку в них хранятся письма личного свойства. По условиям нашего соглашения с «Фондом Дэвида Селига», мне запрещено цитировать их, но можно пересказывать. Это его письма девушкам, а иногда и ему от девушек, которых он любил или хотел любить. Самое раннее датировано 1950 годом, на нем написано большими красными буквами: «НЕ ОТПРАВЛЕНО». «Дорогая Беверли» – так оно начинается, в нем в избытке откровенных рисунков, сюжеты которых подсказаны подростку его необузданным воображением. Что вы можете рассказать нам об этой Беверли, Селиг? Ну, она была низенькой, миловидной, всегда в хорошем настроении, у нее были веснушки, пышная прическа. В классе биологии она сидела прямо передо мной. Кроме того, у нее была сестра-близнец Эстелла, полная противоположность Беверли в силу какой-то прихоти генетики, хмурая и плоская, в отличие от своей полногрудой сестры. Возможно, из-за этого она и была такой хмурой. Эстелле я нравился, может быть, она и не отказалась бы переспать со мной, что доставило бы мне в мои 15 лет бездну удовольствия, но я ее презирал. Мне она представлялась прыщавой, неумелой пародией на мою любимую Беверли. Пока мисс Мюллер, наша учительница, бормотала про митоз и хромосомы, я бесцеремонно, «босиком» разгуливал по мозгу Беверли. Она же склонна была все свои цветочки и ягодки подарить Виктору Шлитцу, крупному, костлявому, зеленоглазому и рыжему парню, который сидел рядом с ней. За один заход в мозг Беверли я узнавал массу подробностей о сексе, потому что по утрам она была полна переживаний 12-часовой давности, бурно изучая все детали своих вечерних приключений с Виктором. Я не ревновал ее к нему. Он был красивым и самоуверенным парнем, вполне достойным ее, а я отчаянно трусил, чтобы залезть под юбку хоть к какой-нибудь девице. Так что я тайно ездил «зайцем» на этом романе, воображая, что повторяю с Беверли все штуки, которые проделывал Виктор. И продолжалось это до тех пор, пока я не вошел в ее голову поглубже и не узнал, что для нее я всего лишь забавный гномик, коротышка, шут, чудак. Как же выделиться в таких обстоятельствах? И я написал то письмо, изобразив в подробностях все, что они с Виктором вытворяли, приписав в заключение: «Тебя не удивляет, откуда я все это знаю? Ха, ха, ха!» Подразумевалось, что я некий супермен, способный проникать в интимные тайны женской души. Я уповал на то, что она сразу же упадет в мои объятия в трепетном обмороке, но по зрелому размышлению пришел к выводу, что скорее она сочтет меня сумасшедшим или же в обоих случаях отвернется от меня окончательно. Так я и не отправил того письма. Прочла его не Беверли, а моя мать, прочла и положила на место, не посмев мне что-нибудь сказать. Я заглянул в тот вечер в ее мысли. Была ли она возмущена или шокирована? Да, была, но вместе с тем и гордилась, что мальчик ее уже стал мужчиной, даже пишет непристойные письма хорошеньким девочкам. Подумайте, мой сынишка дорос до порнографии!
Большая часть писем в той папке была написана между 1954 и 1958 годами. Последнее датировано осенью 1974 года. После того Селиг начал все дальше и дальше отходить от человеческой расы. Он перестал писать письма, только составлял их в уме. Не знаю, сколько девушек представлено в этой папке, но, должно быть, совсем немного. Обычно отношения у Селига были поверхностные. Он, как вы знаете, никогда не был женат и даже не собирался. С теми, кого он любил глубоко и искренне, как Беверли, он не отваживался на что-либо серьезное, а тех, кого подбирал на вечерок, говоря, что любит их, попросту обманывал. Время от времени он использовал свой особенный дар, чтобы повлиять на сексуальность женщин, чаще такое бывало в возрасте 25 лет. Но он не очень гордился успехами этого периода. И вы хотите читать эти письма, вы, вонючие шпионы? Нет, не хотите? Вы не хотите взять их в свои лапы? И вообще, зачем я привел вас сюда? Зачем допустил к моим книгам и снимкам, зачем разрешил копаться в моем грязном белье и в мусорном ведре?
Должно быть, от меня ускользает мое Я. Изоляция душит меня. Окна закрыты, но я открою хотя бы дверь. Мне нужно, чтобы вы поддержали мое ощущение реальности, заглянув в мою жизнь, во все ее разрозненные детали, убедились, что я реален, я существую, я страдаю, у меня есть прошлое, даже если и нет будущего. Так что вы можете уйти отсюда со словами: «Да, я знаю Дэвида Селига, действительно, хорошо его знаю». Но это не значит, что я обязан показать вам все. О, вот письмо к Эми! К Эми, которая освободила меня от моей тухлой невинности весной 1953 года. Хотите узнать эту историю? В самом первом опыте есть непреодолимое обаяние. Ладно уж, расскажу. Не хочу спорить с вами, хотя рассказывать нечего. Значит, я вставил ей и кончил, а она – нет; вот как это было, а если вы хотите знать все остальное: кто она была и как я ее соблазнил, придумывайте подробности сами. Где она сейчас? Эми умерла. Как вам это понравится? Первая моя девушка, и я уже пережил ее. Она погибла в автокатастрофе, и муж ее позвонил мне, потому что знал, я был ее другом. Он пребывал в шоке, так как полиция вызвала его опознать тело, а Эми действительно была раздавлена, искромсана, растерзана. «Как существо с другой планеты, вот как она выглядела», – сказал он мне. Ее выбросило через ветровое стекло прямо в дерево у обочины. А я сказал: «Эми была первой девушкой, с которой я спал». И он начал утешать меня, он утешал меня, а я-то повел себя как садист.
Те времена прошли. Эми мертва, а Беверли, держу пари, ныне пухлая домохозяйка средних лет. А вот еще письмо к Джекки Ньюхаус, в нем сказано, что я не могу заснуть, все думаю о ней. Джекки Ньюхаус? Кто это? Ах да. Пять футов два дюйма и пара шаров, которым позавидовала бы Мэрилин Монро. Сладенькая, глупая. Губы бантиком. Голубые младенческие глазки. У Джекки вообще не было ничего, кроме бюста, но мне этого было достаточно. Семнадцать лет, и такая грудь! Бог знает как, но я полюбил ее за молочные железы, такие круглые, такие заметные под тесными белыми блузками, которые она любила носить. Это лето 1952-го. Я любил ее, а она любила Фрэнка Синатру и Перри Комо, и у нее было написано большими буквами губной помадой ФРЭНКИ на левой штанине джинсов и ПЕРРИ на правой. Кроме того, она любила еще учителя истории, которого звали Леон Сиссингер или Циппенгер, что-то в этом роде. И его имя, ЛЕОН, тоже было написано у нее на джинсах, от бедра и до бедра. Я поцеловал ее пару раз, и это все, даже язык мой не побывал у нее меж губ; она робела еще больше, чем я, была напугана тем, что мускулистая мужская рука оскверняет чистоту ее могучих красот. Я обследовал ее только снаружи, не пытаясь заглянуть в голову, боялся, что меня обескуражит ее пустота. Как это кончилось? Ах да! Ее маленький братец Арни сказал мне, что дома он видит Джекки голой в любое время, и я, доведенный до отчаяния, решился косвенным путем бросить взгляд на ее великолепную грудь, проникнув в череп мальчонки и стащив его воспоминание. До той поры я не представлял, какое значение имеет бюстгальтер. Без него груди Джекки свисали на толстенький животик, два качающихся мясистых бугра, испещренных набухшими синими венами. Это меня излечило. Как давно это было. Где ты теперь, Джекки?
Вот так. Смотрите. Шпионьте. Вот они, мои пылкие излияния. Читайте все, мне безразлично. Донна, Элси, Магда, Мона, Сью, Лоис, Карен. Думаете, что я сексуально обделенный? Считаете, что моя хромая юность сделала меня неспособным найти женщину? Да я всю жизнь обрабатывал их бедра. Дорогая Конни, какая же у нас была шикарная ночь. Дорогая Чикита, аромат твоих духов еще держится в воздухе. Дорогая Элинор, когда я проснулся поутру, на моих губах по-прежнему ощущались твои поцелуи. Дорогая Китти, я…
О боже, Китти, дорогая Китти! Я так много объяснял тебе, что теперь не знаю, с чего начать. Ты никогда не понимала меня, а я не понимал тебя, так что моя любовь к тебе была обречена на погибель, рано или поздно. Ты отличалась от всех людей, которых я знал, ты была совершенно другой, и поэтому я сделал тебя центром своих фантазий. Я не мог принять тебя такой, какова ты есть, я хотел перековать тебя, ковал, ковал, ковал, пока… О боже! Это слишком больно. Какого черта вы тут читаете чужие письма?
Знаете вы, что такое правила приличия? Этого я не могу показать вам. Экскурсия окончена. Прочь! Прочь! Все вон! Ради Христа, убирайтесь!

Глава 20

Опасность разоблачения существовала всегда. Он это знал и постоянно был настороже. Как раз в ту пору шла «охота на ведьм», когда каждого, кто отличался от общепринятых норм, выслеживали, разоблачали и сжигали у столба. Повсюду были шпионы, все приглядывались к тайне юного Селига, выуживая ужасную правду. Этим грешила даже мисс Мюллер, учительница биологии. Коротенькая, похожая на пуделя женщина лет сорока, с хмурым лицом и подведенными глазами, она носила, словно своего рода значок тайного общества, странную прическу: стриглась грубо и коротко, так что на затылке у нее всегда была видна стерня от предыдущей стрижки. В класс же она приходила в сером лаборантском халате. Мисс Мюллер ловила кайф в царстве экстрасенсорики и оккультизма. Конечно, она не употребляла выражения «ловить кайф», это было невозможно в 1949 году, когда Дэвид учился у нее, хиппи – любители кайфа – тогда еще не появились, хотя до их прихода оставалось всего ничего, но пусть вас не смущает сей маленький анахронизм. Итак, мисс Мюллер шизела от всего ирационального, непознаваемого. У нее было свое отношение к биологической программе школы: она более или менее придерживалась ее, но интересовали учительницу только такие вещи, как телепатия, ясновидение, телекинез, астрология и все разделы парапсихологии. Легчайший намек мог отвлечь ее от очередной темы урока, от метаболизма, циркуляции крови, всего такого прочего и усадить на любимого конька. Самой первой она приобрела «И Цзин», среди первых сидела в оргоновой коробке. Верила, что в Большой пирамиде Гизы хранятся божественные пророчества для человечества. Она прозревала глубокие истины в дзэн-буддизме, общей семантике, опытах со зрением Бейтса и чтениях Эдгара Кейси. (Как же легко мне было отвечать на вопросы, заглянув в ее мозг!) В дальнейшем ей предстояло перейти к дианетике, Великовскому, Брайди Морфи и Тимоти Лири, а под старость стать «гуру» в некоем гнездышке в Лос-Анджелесе, глушить себя псилосибином или мескалином. Бедная наивная старая сука!
Естественно, она увлекалась экстрасенсорными опытами Райна. Как только речь зашла о телепатии, Дэвид испугался. Он боялся, что учительница поставит опыты в классе и раскроет его тайну. Конечно, он и сам читал «Достижения мозга» и «Новые границы разума» Райна, изучал и «Неощутимое» в журнале по парапсихологии, надеясь найти что-нибудь полезное и разгадать свою загадку, но там не было ничего, кроме статистики и откровенных натяжек. Ладно, Райн для него не угроза, он далеко, в Северной Каролине. Но вот мисс Мюллер рядом, она может разоблачить его  и возвести на костер.
Получилось так, что его подставила, как будто нарочно, школьная программа. Внезапно оказалось, что главная тема недели – человеческий мозг. «Вот поглядите: это головной мозг, это мозжечок, а это мозговая оболочка. Колыбель синапсов». Тут поднял руку толстощекий отличник Норман Хаймлих, прекрасно разбиравшийся в том, на какую дорожку лучше сворачивать. «Мисс Мюллер, – спросил он, – как вы думаете, могут ли люди читать мысли? Я имею в виду не фокусы, а настоящую телепатию». О, какая радость для мисс Мюллер! Ее лицо озарилось вдохновением. Есть повод подискутировать о сверхчувственном, необъяснимых феноменах, опытах Райна и т. д. и т. п. Метафизический ураган! Дэвиду хочется спрятаться под партой. Слово «телепатия» приводит его в дрожь. Ему уже кажется, что половина класса разгадала его тайну. Приступ паранойи. Вот они, таращатся на меня, пялят глаза, качают головами, многозначительно кивают. Конечно, все это беспочвенные страхи. Но Дэвид снова и снова проверяет каждую голову в классе, пытаясь уловить мысли о себе в бесплодных пространствах сухой скуки. Нет, секрет его не раскрыт. Одноклассникам, туповатым бруклинцам, никогда и в голову не придет, что среди них сидит супермен. Да, они считают его странноватым, но не подозревают, до какой степени. Однако как ему уберечься от мисс Мюллер? Вот она уже рассуждает о том, чтобы поставить в классе парапсихологический опыт. Куда же ему спрятаться, куда?
Спасения нет. На следующий день мисс Мюллер принесла карточки. «Они называются картами Зенера, – объяснила она, спокойно помахивает колодой, словно Дикий Билл у Хичкока, готовясь предъявить козыри. – Эти карты были предложены доктором Карлом Зенером и Дж. Б. Райном, – продолжает она. – Другое их название – «карты СВ». Кто знает, что такое СВ?»
Коротышка Норман Хаймлих поднимает руку.
– СВ – это сверхчувственное восприятие, мисс Мюллер.
– Очень хорошо, Норман. – Она начинает рассеянно тасовать колоду. Глаза ее, обычно тусклые, загораются, словно она очутилась вдруг в каком-нибудь из казино Лас-Вегаса. – Карты СВ. В колоде их 25, разбитых на пять мастей, или «символов». На пяти картах – звезда, на других пятерках – круги, квадраты, волнистые линии или же кресты. – Мисс Мюллер вручает карты Барбаре Штейн – одной из своих любимиц – и предлагает изобразить все пять фигур на классной доске. – Задача заключается в том, чтобы, глядя на обложку карты, угадать, какой символ с другой стороны. Опыт можно проводить по-разному. Порой испытатель сначала сам смотрит на карту, а затем предлагает кому-нибудь найти ответ в его мозгу. Порой никто из них – ни испытатель, ни испытуемый – не видит карт заранее. Порой же испытуемому разрешается, прежде чем попытать счастья, притронуться к карте. Иногда ему завязывают глаза, а иногда позволяют бросить взгляд на обложку. Способы разнятся, но суть не меняется: испытуемый должен увидеть фигуру, используя свои экстрасенсорные способности. Эстелла, предположим, что у человека нет таких способностей и он просто угадывает наобум. Сколько правильных ответов он может дать?
Эстелла, захваченная врасплох, краснеет, потом выпаливает:
– Ну… двенадцать с половиной.
На лице мисс Мюллер кислая ухмылка. Она обращается к более толковой из близняшек:
– Беверли?
– Пять, мисс Мюллер.
– Правильно. У нас всегда есть один шанс из пяти. Так что пять правильных ответов из двадцати пяти это норма. Конечно, это случается не всегда. Сегодня у вас может быть четыре правильных ответа, а в другой раз – шесть, даже семь, или только три, но в среднем, после долгой серии попыток, получается где-то пять. Разумеется, если вы гадаете наобум. В действительности же Райн добивался того, что отдельные группы угадывали от шести с половиной до семи из 25 карт. Райн считает, что результат выше среднего может объясняться только сверхчувственным восприятием. Но у некоторых подопытных бывало и много лучше. Один человек два дня подряд угадывал девять карт из десяти. Затем, несколько дней спустя, он определил 15 карт, потом 21 из 25. Кто из вас считает, что это просто случайность?
Руки подняли примерно треть класса. Среди несогласных с мисс Мюллер были как олухи, не сообразившие, чем чревато расхождение во мнениях с учительницей, которая оседлала своего «конька», так и неисправимые скептики, в том числе – и Дэвид. По правде сказать, он всего лишь маскировался под сомневающегося.
Тогда мисс Мюллер произнесла:
– Сегодня мы попробуем провести несколько опытов. Виктор, хочешь быть первой подопытной свинкой? Выходи!
Нервно ухмыляясь, Виктор Шлитц выбрался из-за своего стола и встал рядом с мисс Мюллер. Она тщательно перетасовала колоду. Затем, быстро глянув на верхнюю карту, протянула ее мальчику.
– Какой символ?
– Круг.
– Посмотрим. Ребята, не подсматривайте.
Она вручила карточку Барбаре Штейн и велела ей отметить правильный символ на классной доске. Барбара подчеркнула квадрат. Мисс Мюллер посмотрела на следующую карту.
«Звезда», – подумал Дэвид.
– Волны, – сказал Виктор. А Барбара подчеркнула звезду.
– Крест.
(«Да нет же, дурачок, квадрат».) И на доске квадрат.
– Круг.
«Верно, круг». И на доске круг. В классе нарастает возбуждение. Все болеют за Виктора. Сияющая мисс Мюллер требует тишины.
– Звезда.
«Нет, волны». Барбара подчеркивает волны.
– Квадрат.
«Да, квадрат», – соглашается Дэвид. Барбара отмечает квадрат. Снова возбужденные шепотки.
Колода исчерпана. Виктор глядит на доску. Мисс Мюллер подводит итог: четыре попадания. Даже до среднего не дотянул. Она предлагает Виктору вторую попытку. Пять очков. («Ладно, Виктор, девчонки по тебе, может, и сохнут, но телепат из тебя никудышный». Глаза мисс Мюллер блуждают по классу. «Только не меня, – умоляет Дэвид. – Боже, только не меня!») Нет, не его. Учительница выбирает Шелдона Фейнберга. Тот набирает пять очков в первой серии, шесть во второй. Неожиданная удача! Затем Алиса Коэн. Четыре и четыре. Вот так-то, мисс Мюллер. А Дэвид угадывает каждый раз 25 из 25, но знает про это он один.
Кто следующий? Дэвид ерзает на своем месте. Ну сколько же еще до звонка-избавителя?
Норман Хаймлих.
Норман, переваливаясь, топает к столу учительницы. Дэвид видит в ее мозгу звезду и, перепрыгнув в сознание Нормана, решает внести фигуру туда. Звезда возникает, но затем расплывается, округляется, превращается в круг, а потом снова в самое себя. Что такое? Противный Норман, оказывается, телепат?
– Круг, – бормочет Хаймлих. Но все же угадывает следующую карту – волны. А после волн – квадрат. В самом деле, кажется, он улавливает исходящее от мисс Мюллер излучение, вытягивает из ее головы правильные ответы. У толстого Хаймлиха есть признаки телепатического таланта. Но только признаки. Дэвид проверяет его мозг и мозг учительницы, видит, что наведенные образы становятся все туманнее и после десятой карты постепенно исчезают.
Норман набирает семь очков, пока это лучший результат. «Ох, звонок, когда же звонок? – молит Дэвид. – Звонок, звонок, звонок!» Прошло только двадцать минут.
Небольшое облегчение. Мисс Мюллер раздает листочки бумаги.
«Я буду называть цифры от единицы до двадцати пяти, – объявляет она. – Под каждым номером подписывайте символ, который вы увидели мысленным взором. Готовы? Один!»
Дэвид видит круг. Пишет «волны».
Звезда. Дэвид пишет «квадрат».
Волны. А у нас – круг.
Звезда. Нет, волны.
Тест уже подходил к концу, когда Дэвид сообразил, что он натворил. Он совершил тактическую ошибку. Нужно было дать хоть несколько правильных ответов для достоверности. Но он опоздал, осталось всего три цифры, и если он угадает именно их, промахнувшись на всех предыдущих, это может вызвать подозрения. Так что он продолжает ошибаться.
– Теперь обменяйтесь листочками с соседями и сверьте ответы, – велит мисс Мюллер. – Готовы? Первое: круг. Второе: звезда. Третье: волны. Четвертое… – Напряженным голосом она диктует правильные ответы, затем спрашивает: – Кто-нибудь угадал десять раз или больше? Никто? Девять? Восемь? Семь?
Семь снова угадал Норман. Толстячок распетушился. Еще бы, Хаймлих – чтец мыслей! Дэвид поежился, ему было неприятно, что у Хаймлиха есть какой-то намек на талант. Шесть? По шести очков было у четырех учеников. Пять? Четыре? Мисс Мюллер деликатно прекращает опрос, жалея неудачников. И тут вылезает Сидни Голдблатт:
– Мисс Мюллер, а если ноль?
Учительница явно озадачена.
– Ноль? Кто-нибудь ошибся двадцать пять раз?
– Дэвид Селиг!
Дэвиду хочется провалиться сквозь землю. Одноклассники пялятся на него, слышатся смешки. Как же, у Селига все неправильно! Ну и что такого? Что, Селиг наделал в штаны? Селиг жульничал на экзамене или забрался в женский туалет? Увы, стараясь скрыть свой дар, он тем самым лишь привлек к себе внимание.
– Нулевой итог тоже многозначителен, друзья, – сурово возвещает мисс Мюллер. – Он может означать не полное отсутствие способностей, а высочайшее их развитие. Доктор Райн говорит о таком феномене, как «опережающее или запаздывающее смещение», когда необыкновенно сильная чувствительность фокусирует внимание на соседней карте или даже следующей за ней. Так что тот, кто показывает очень низкий результат, на самом деле целится правильно, но попадает чуть выше или ниже цели. Дэвид, дай-ка мне свои ответы.
– Я никуда не целился, мисс Мюллер. Я только записывал свои догадки.
– Дай посмотреть!
Будто всходя на эшафот, Дэвид несет ей свой листок. Мисс Мюллер кладет его перед собой, хмурит брови, сравнивая ответы; она ищет какое-нибудь соответствие, хотя бы намек на последовательное смещение. Два очка за опережающее смещение, три – за запаздывающее. Ничего серьезного. Дэвида спасает случайность заведомо неверных ответов. Тем не менее мисс Мюллер не желает успокаиваться.
– Я хочу провести с тобой еще один тест, – говорит она. – У нас будет своего рода экзамен. Нулевой результат очень важен. – Она начинает копаться в столе.
«Боже, Боже, где ты? Спаси меня, Боже!»
А! Звонок! Спасительный звонок!
– Ты можешь остаться? – спрашивает учительница.
Он качает головой:
– Сейчас геометрия, мисс Мюллер.
– Тогда завтра, – уступает она. – Завтра мы проведем все тесты.
Боже! Дэвид не спит всю ночь, дрожит, потеет, в четыре часа его тошнит. Он надеется, что мать оставит его дома, но счастье явно отвернулось от него: в половине восьмого он уже в автобусе. Может быть, мисс Мюллер забудет про тест? Нет, она не забыла. Роковые карты лежат на столе. Спасенья нет. Он снова оказался в центре внимания. «Ну хорошо, Дэви, на этот раз будь умнее!»
– Ты готов? – спрашивает мисс Мюллер, глядя на первую карту. Он видит в своем мозгу крест и решительно отвечает:
– Квадрат!
Круг. Значит – волны.
Другой круг. Значит – крест.
Звезда – круг.
Квадрат. Пускай будет квадрат. Одна догадка.
Он внимательно считает про себя. Четыре ошибки, один правильный ответ. Три ошибки, снова правильно. Разыгрывая случайность в ответах, Дэвид позволяет себе пять правильных догадок в первой серии, четыре во второй, шесть в третьей и четыре в четвертой. «Не слишком ли я усердствую? – думает он при этом. – Может, стоит выдать серию целиком?» Но мисс Мюллер уже теряет интерес. «Все-таки я не могу понять твоего нулевого результата, Дэвид, – говорит она. – Выходит, у тебя вообще нет экстрасенсорных способностей». Он старательно изображает разочарование. Даже смущение. «Извините, мисс Мюллер, но я и впрямь не экстрасенс». Наконец заурядный, бездарный мальчик отправляется на свое место.

В единый миг блистательной откровенности я мог бы, мисс Мюллер, подкрепить и утвердить на всю вашу жизнь дорогую для вас веру в невозможное, необъяснимое, непознаваемое, иррациональное. Веру в чудеса. Но я не склонен был посвящать вас в свои тайны. Я думал о собственной шкуре, мисс Мюллер. Я птица невысокого полета. Простите ли вы меня? Вместо того чтобы сказать правду, я заморочил вам голову и отослал к гаданию на картах, астрологии, пришельцам с их летающими тарелками, сюрреализму, миллионам апокалиптических астральных антимиров, в то время как легчайшее соприкосновение наших умов могло бы излечить вас от всего этого бреда. Одно касание. На единый миг.

Глава 21

Здесь речь пойдет о страстях Дэвида, о тех днях, когда он терпел муки на утыканном гвоздями ложе. Расскажем покороче. Будет не так больно.
Вторник. День выборов. Избирательная кампания месяцами сотрясает атмосферу. «Свободный мир выбирает своего духовного лидера!» С грузовиков, что раскатывают по Бродвею, несутся усиленные мегафонами вопли: «Наш следующий президент! Человек Америки! Голосуйте! Голосуйте! Голосуйте! Голосуйте за Икс! Голосуйте за Игрек!» Пустые слова сливаются воедино, расползаются, разлетаются в клочья. Республократ! Демоканец! Бумм! А почему я обязан голосовать? Я не хочу голосовать. Я не голосую. Не расположен. Я не из того круга. Голосование – для НИХ. Однажды, вероятно поздней осенью 1968 года, я стоял возле Карнеги-Холл, собираясь перейти через улицу к газетному киоску. Внезапно весь транспорт замер на 57-й улице, на мостовую выскочила орава полисменов, ни дать ни взять воины из посеянных Кадмом зубов дракона, с востока донесся рев двигателей и – о чудо! – в черном лимузине, весело приветствуя население, проехал Ричард М. Никсон – вновь избранный президент Соединенных Штатов Америки. «Вот оно, величайшее мгновение моей жизни, – подумал я. – Я загляну в его мозг и буду посвящен во все тайны государства; главное, я узнаю, что же такого особенного в наших лидерах, что именно возвышает их над нами, обыкновенными смертными». И я заглянул в его голову. Но что там нашел, не скажу. Ладно, приоткрою секрет: примерно то, что и ожидал найти. И с того дня я не имею дела с политикой и политиками, поэтому сегодня останусь дома. Следующего президента пусть выбирают без меня.
Среда. Я валяю дурака с наполовину законченным сочинением для Яхьи Лумумбы и прочими заказами, прибавляя к каждому по нескольку пустопорожних строчек. Толку никакого. А тут еще Джудит со своим звонком.
– Ты приглашен на вечеринку, – говорит она. – Там будут все.
– Вечеринка? Какая? Где? Почему? Когда?
– В субботу. Возле университета. Хозяин – Клод Жерманте. Не знаешь его? Профессор французской литературы. (На деле его фамилия не Жерманте. Я изменил ее, чтобы кое-что скрыть.) Один из самых известных профессоров, молодой, энергичный, красивый, друг Симоны де Бовуар и Жана Жене. Будем мы с Карлом, и еще он всегда приглашает много интересных людей.
– Жан Жене? И Симона де Бовуар? Они тоже там будут?
– Нет, глупенький, не они. Но ты не зря потратишь время. Клод устраивает великолепные приемы, лучше, чем кто бы то ни было. Уж скучать-то, во всяком случае, не придется.
– Знаешь, он кажется мне похожим на вампира.
– Клод дает не меньше, чем берет, Дэви. И он специально просил меня пригласить тебя.
– Откуда он знает обо мне?
– От меня. Я говорила ему о тебе. Он страшно хочет познакомиться с тобой.
– Я не люблю приемы.
– Ну, Дэви…
Я хорошо знаю эти настойчивые нотки в ее голосе. И потом, у меня нет настроения спорить с ней.
– Ладно, – говорю я, вздыхая. – В субботу вечером. Давай адрес.
Ну почему я такой уступчивый? Почему позволяю Джудит командовать? Неужели подчинение укрепляет мою к ней любовь?

Четверг. Написал два абзаца для Яхьи Лумумбы. Меня сильно беспокоит его реакция. Он ведь запросто может возмутиться. Если только я закончу когда-нибудь это сочинение. Но я же должен закончить его. Никогда не теряйте последний шанс. Не смейте. Потом иду на 230-ю улицу в книжный магазин, чтобы подышать свежим воздухом и поглядеть, не появилось ли за последние три дня что-нибудь интересное. Покупаю несколько книг – антологию малоизвестных поэтов-метафизиков, «Кролик возвращается» Апдайка и тяжеловесное антропологическое исследование Леви-Стросса об обычаях каких-то племен Амазонки. Покупаю, хотя знаю, что читать не стану. В лавке новая кассирша: девушка лет 19–20, блондинка с неопределенной улыбкой в белой шелковой блузке и короткой клетчатой юбке. На первый взгляд привлекательная. Вообще-то она не интересует меня ни сексуально, ни в каком другом отношении, девушка как девушка, таких миллионы. Но тут же я укоряю себя за то, что пренебрег ею. Так пусть же не будет для меня чужих, нестоящих! Расплачиваясь за книги, вторгаюсь в ее мозг. Не будем судить о людях поверхностно. Легко проникаю на глубину, отбрасываю, слой за слоем, всякие пустяки, стремлюсь напрямик к сути. О! Какая великолепная связь души с душой! Ее душа так и сияет, она излучает жар, предстает передо мной во всей своей живости и полноте. Сейчас такие удачи для меня редкость. Я вижу не какой-нибудь мертвенно-бледный манекен, вижу целиком и полностью ее сны, ее фантазии, ее стремления, ее восторги (экстаз соития сегодняшней ночью, стыд и чувство вины после), вижу всю эту взбаламученную, раскаленную до шипения человеческую душу. За последние полгода только однажды удался мне такой полный контакт – с Яхьей Лумумбой в тот ужасный день на ступенях библиотеки. Припоминаю, меня тогда обожгло, оглушило, внутри что-то щелкнуло, словно провода перегорели. И сейчас то же самое. Упала черная завеса, меня отшвырнуло прочь. Тишина; молчание, ужасное молчание обрушилось на меня. Я стою у кассы ошеломленный, одинокий, испуганный. Дрожу, роняю сдачу. «Сэр, сэр!» – доносится до меня голос кассирши, тоненький как флейта, голос маленькой девочки, а не взрослой девушки.

Пятница. Просыпаюсь больной и в лихорадке. Вез сомнения, это психическое. Обозленный, полный горечи мозг безжалостно бичует беззащитное тело. Жар и озноб, жар и озноб. Рвота; кишки выпотрошены, а голова как будто набита соломой. Работать не могу. Накорябал несколько псевдолумумбовских строчек и разорвал листок. Страдаю, как больной пес. Ладно, теперь по крайней мере у меня есть достойное оправдание, чтобы отвязаться от вечеринки. Читаю купленных метафизиков. Некоторые из них вполне ничего. Траэрн, Крэшо, Уильям Картрайт. Вот, например, стих Траэрна:

Чудесный образ непорочных Сил — 
О, как прекрасен он, 
Каким очарованьем напоен! — 
Я в зеркале нежданно различил. 
Запечатлеть его спеша, 
Моя воспламеняется душа. 
Я как воскрес. 
Лишь свет творит величие небес. 
Блаженство зрит 
Лишь тот, кто взор вслед истине стремит .

Меня снова выворачивает наизнанку. Только не надо воспринимать это как отвращение к стихам. На мгновение чувствую себя лучше. Пожалуй, позвоню Джудит. Не сварит ли она мне куриного бульона? Ой, вэй! Вэй-з-мир!

Суббота. Я выздоравливаю, даже без куриного бульона, и решаю пойти на вечеринку. Ой, вэй-з-мир в высшей степени! Помню, помню, это было шестое ноября. И как только я позволил Джудит вытащить себя из норы? Бесконечная подземка мчит меня в центр. Сумки с подарочным вином требуют вести себя особенно осмотрительно. Ну, вот и знакомая станция «Коламбия». Сегодня на улице ветрено, я оделся не по погоде и потому вынужден стучать зубами всю дорогу, а ведь мне нужно миновать несколько кварталов. Наконец добираюсь до громадного старого здания на углу Риверсайд-драйв и 112-й улицы, где счел нужным поселиться Клод Жерманте. Нерешительно топчусь снаружи. Холодный сырой ветер дует с Гудзона, принося труху из Нью-Джерси. Сухие листья кружатся в парке. Из-за двери на меня пялятся красные глазки швейцара. «К профессору Жерманте», – говорю я. Большим пальцем он указывает на лифт: «Седьмой этаж, 7-Г». Я опаздываю, уже почти десять часов. Взбегаю но лестнице, топ-топ-топ. Двери лифта распахиваются, табличка указывает направление к логову Жерманте, хотя сегодня и без нее вполне можно обойтись: оглушительный рев динамиков сам по себе служит отличным ориентиром. Звоню. Жду. Ничего не происходит. Звоню снова. Слишком шумно, чтобы меня услышали. Эх, хорошо бы сообщить о себе мысленно, а не полагаться на звонок. Стучу что есть силы, звоню еще раз. Ну вот, наконец-то! Дверь открывает низенькая темноволосая девушка, с виду дипломница, одетая в подобие оранжевого сари, обнажающего ее маленькую левую грудь. Да, нудизм сейчас в моде.
– Входите, – весело говорит она, сверкая зубами. Массовое действо. Около ста человек, облаченных в одежды в стиле бурливых семидесятых, разбившись на группки, громко перекликаются друг с другом. А те, у кого нет в руках стаканов, деловито прикладываются к «травке», ритуально охают, кашляют, шумно выдыхают. Прежде чем я успеваю снять пальто, кто-то сует мне в рот набитую трубку черного дерева. «Высший сорт. Прямо из Дамаска, – убеждают меня. – Давай, парень, давай!» Я непроизвольно вдыхаю и сразу чувствую эффект. Усердно мигаю. «Ага, – кричит мой благодетель, – эта штука превращает мозги в студень, правда?» Впрочем, у меня в голове и так уже помутилось, без всякой конопли, от одного только шума. Но, кажется, сила моя сегодня на высоте и она вовлекает меня в хаос запутанных, набегающих друг на друга мыслей.
Да, придется нелегко. Трубка и ее хозяин куда-то исчезают. Попадаю в комнату, вдоль стен которой возвышаются, от пола до потолка, битком набитые книгами полки. Ловлю взгляд Джудит, именно тогда, когда она замечает меня; прямой контакт доносит до меня ее чувства: сначала злость, потом мешанина слов: «Брат, боль, любовь, страх, общие воспоминания, прощение, забвение, ненависть, досада, соот, ззз… ммм. Врат. Люблю. Не люблю… Зззз…»
– Дэви! – кричит она. – Я здесь, Дэви!
Джудит выглядит сегодня весьма соблазнительно.
Ее длинное гибкое тело облачено в облегающее платье из пурпурного сатина, которое обрисовывает грудь с маленькими шишечками сосков и щель между ягодиц. На плече приколота нефритовая брошка с золотым ободком. Роскошные волосы волной ниспадают на плечи. Я горжусь красотой сестры. Рядом с ней двое внушительных мужчин. С одной стороны доктор Карл Ф. Сильвестри, автор «Трудов по физиологии терморегуляции». Внешность его почти в точности отвечает тому образу, который я извлек из памяти Джудит, посетив ее недели две назад. Пожалуй, он несколько старше, чем я думал, лет 55, может быть, ближе к шестидесяти, и повыше, вероятно, шесть футов и пять дюймов. Пробую представить себе, как его могучее тело наваливается на тоненькую Джудит. И не могу. У него цветущие щеки, спокойное самодовольное лицо, мягкие интеллигентные глаза. В его отношении к Джудит проскальзывает нечто родственное, даже отеческое. И я понимаю, почему он нравится моей сестре. Для нее он как бы отец, надежная опора в жизни, какой никогда не был замученный житейскими неурядицами Пол Селиг. С другой стороны от Джудит крутится еще один мужчина, как я догадываюсь, профессор Карл Жерманте. Быстро заглядываю в его голову, догадка моя подтверждается. Мозг его подобен ртути – эдакий блестящий, переливчатый пруд. Мысли бурлят на трех или четырех языках одновременно. Меня сразу же подавляет неистовая энергия профессора. Ему около сорока, рост – почти шесть футов, мускулатура атлетическая, красивые, песочного цвета волосы уложены волнами в стиле барокко, козлиная бородка безупречно подстрижена. Одежда же его настолько авангардистская, что у меня слов не хватает описать ее, поскольку я не слишком слежу за модой; что-то вроде плаща из зеленой с золотом ткани (полотно, муслин?), алый шарф, яркие атласные брюки, средневековые башмаки с загнутыми кверху носами. Его дендизм и манерное поведение дает основание предположить, что он из «голубых», однако он распространяет вокруг себя мощную ауру гетеросексуальности, а по позе и благосклонным взглядам Джудит я начинаю понимать, что они были любовниками. Может быть, их связь продолжается до сих пор. Но я боюсь проверять. Мои рейды в частную жизнь Джудит и так уже принесли чересчур много горя нам обоим.
– Позвольте представить вам моего брата Дэвида, – говорит Джудит.
Сильвестри сияет:
– Я столько слышал о вас, мистер Селиг.
– Неужели? («Карл, представь себе, братец мой – урод ненормальный. Поверишь ли, он мысли читает. На самом деле. Твоя голова для него все равно что радиостанция»). – Интересно, что Джудит ему нарассказывала? Попробую выяснить.
– Зовите меня, Дэвид, – предлагаю я. – Вы доктор Сильвестри, правильно?
– Правильно. Но для вас – просто Карл.
– Я много слышал о вас от Джуди, – говорю я. Ничего не выходит. Мой проклятый дар снова меня подводит. Слышу только невнятное бормотание, обрывки бестолковых мыслей. От напряжения кровь бьет в виски, но голова его для меня непроницаема. – Джуди показала мне две ваши книги. Хотел бы я понимать такие вещи.
Верзила Сильвестри довольно улыбается. Джудит между тем представляет меня Жерманте. Тот мурлычет что-то о счастье познакомиться со мной. Голос у него сладкий-пресладкий, так и кажется, что он поцелует меня в щеку или даже приложится к руке. В его речи чувствуется акцент, но не французский, а какой-то странный, смешанный, франко-итальянский или франко-испанский. Вот его голова мне поддается. Ум зыбкий, не такой основательный, как у Сильвестри. Пока идет обмен банальностями о погоде и выборах, я, незаметно скользнув внутрь, бросаю беглый взгляд на его сознание. Боже мой! Да это же Казанова! Он спит со всеми подряд, с мужчинами и женщинами, включая, конечно, и мою сестренку Джудит, которую он употребил – воспоминания свежие – часов пять тому назад в этой самой комнате. Семя его и сейчас в ее теле. Но он слегка беспокоится, что она ни разу не кончала вместе с ним, считает это своим провалом. А в настоящий момент профессор размышляет, как бы поддеть на крючок и меня. Увы, профессор, оставьте упования. Меня вы к своей коллекции Селигов не добавите.
Он вежливо осведомляется, какая у меня ученая степень. «Первая, – отвечаю я. – Получил бакалавра еще в пятьдесят шестом. Думал писать работу по английской литературе, но так и не собрался».
Он же читает курс по Рембо, Верлену, Малларме, Бодлеру, Лотреамону, по всей этой шайке-лейке, с которой духовно отождествляет себя. Классы его переполнены обожательницами из колледжа Барнарда, их лона открыты для него, но он, уподобляясь Рембо, не прочь при случае поиграть и с мужчинами из Колумбийского. Разговаривая со мной, он гладит лопатки Джудит, гладит с чувством, выразительно. Доктор Сильвестри не замечает, или ему это безразлично. «Ваша сестра, – мурлычет Жерманте, – поистине чудо, она оригинальна, она великолепна. Какой типаж, месье Селиг, какой типаж!» – Комплимент лягушатника. Я снова зондирую его и узнаю, что он пишет роман о любви молодой, но уже успевшей развестись женщины и французского интелектуала, олицетворения жизненной силы, и надеется, что тот принесет ему миллионы. Пожалуй, он мне нравится: такой очевидный, шумный, деятельный и все же привлекательный, несмотря на все свои недостатки. Он предлагает мне коктейли, виски, ликеры, бренди, капли, травку, кокаин, все, что угодно. Но я чувствую, что уже переполнен, и убегаю, чтобы отдохнуть за стаканчиком рома.
У столика с ликерами меня приветствует девушка, одна из студенток Жерманте. Ей не больше двадцати, курчавые черные волосы, нос пуговкой, яркие проницательные глаза, полные, чувственные губы. Не красавица, но довольно интересная. Похоже, я тоже ее заинтересовал. Улыбнувшись, она говорит:
– Хотите, пойдем домой вместе?
– Но я только что пришел.
– После. Это не к спеху. Мне кажется, вы умеете как следует трахаться.
– Вы с каждым так откровенны?
– Нет, не с каждым, но со многими. А что тут такого? В наше время девушки могут проявлять инициативу. Кроме того, год у нас високосный. А вы поэт?
– Вообще-то нет.
– Вы похожи на поэта. Держу пари, вы очень чувствительны и много страдали.
Что-то знакомое оживает перед моими глазами. Но у этой красные веки. Черный свитер пропах потом. Ноги слишком коротки, бедра чересчур широки, груди тяжелы. Возможно, у нее триппер. Не заразит ли она и меня? Пробую исследовать ее мозг, но это бесполезно; усталость ослепляет меня, индивидуальные эманации тонут в гаме толпы гостей.
– Как вас зовут?
– Дэвид Селиг.
– А я Лайза Голстейн. Учусь на втором курсе в Варне.
– Голстейн! – Я потрясен. «Китти, Китти, Китти!» – Как вы сказали? Голстейн?
– Да, Голстейн. Предупреждаю, насчет голштинских коров я уже наслушалась, можете не повторяться.
– Нет ли у вас родственницы по имени Китти? То есть Кэтрин, Китти Голстейн. Примерно лет тридцати пяти. Сестры или кузины?
– Нет. Никогда о ней не слыхала. Ваша знакомая?
– Да, знал такую, – говорю. – Китти Голстейн. – Хватаю свой стакан, опрокидываю разом, встаю и отхожу.
– Эй, – напоминает она. – Думаете, я шутки шучу? Намерены вы проводить меня домой или нет?
Надо мной нависает черный колосс. Гребень курчавых волос, страшная маска джунглей. Одежда всех цветов радуги. Он, и здесь! О боже! Только его мне и не хватало. Я виноват, я не закончил сочинения; хромой, горбатый урод без задницы лежит на моем столе. А что он-то тут делает? Каким образом Клод Жерманте сумел заманить к себе Яхью Лумумбу? Представитель черных на вечеринке? Или делегат от спортивной элиты, призванный продемонстрировать интеллектуальную многосторонность нашего хозяина, его эклектическую всеядность? Лумумба холодно изучает меня с высоты своего чудовищного роста, эдакий Зевс из черного дерева. Он обнимает замечательную черную женщину: богиня, великанша, намного выше шести футов, кожа словно полированный оникс, глаза как огни маяка. Ошеломительная пара. Они устыдили всех нас своей красотой.
Наконец Лумумба говорит:
– Я тебя откуда-то знаю, парень.
– Селиг. Дэвид Селиг.
– Знакомое имя. Откуда я тебя знаю?
– Еврипид, Софокл и Эсхил.
– Какого черта? – смущается он. Пауза. Усмешка. – Ну да, ну да, малыш. Это хреновое сочинение. Ты поторопись, парень.
– Тороплюсь.
– Давай его к среде. В среду оно мне понадобится.
– Сделаю, мистер Лумумба. В лучшем виде.
– Жми, парень. Я на тебя рассчитываю.

Том Найквист…
Это имя выскакивает внезапно из всеобщего гомона, зависает на мгновение в прокуренном воздухе, словно сухой лист, подхваченный ленивым октябрьским ветром. Кто сказал: «Том Найквист»? Кто назвал его по имени? Чей-то приятный баритон, не далее чем в двадцати футах от меня. Ищу возможного обладателя голоса. Вокруг одни мужчины. Вы? Вы? Вы? Нельзя же опрашивать всех подряд. Но когда слова сказаны громко, они некоторое время еще звучат в голове. (А также и в головах тех, кто слышал, но там иная тональность.) Усилием воли я пробуждаю свой иссякающий дар, раскидываю невидимые щупальца, ловлю эхо в ближайших ко мне сознаниях. Сквозь редкие щели пробиваюсь в черепа, солидные костяные храмы, стараюсь протиснуть туда свои слабенькие, робкие вопросики. И протискиваю! Ищу резонанс. Том Найквист! Том Найквист! Кто произнес это имя? Вы? Вы? Эхо почти уже замерло, как будто заглохло в дальнем конце пещеры. Ах, вот, значит, кто! Высокий толстяк со смешной белой бородкой клинышком.
– Прошу прощения, – говорю я. – Я не прислушивался, но вы упомянули имя моего очень старого друга.
– Да?
– Не могу удержаться, чтобы не спросить о нем. Том Найквист. Мы были с ним когда-то очень близки. Может, вы знаете, где он и чем занимается?
– Том Найквист?
– Да. Я уверен, что вы упоминали его.
Бледная улыбка.
– Боюсь, вы ошиблись. Я такого не знаю. Джим? Фред? Кто может помочь?
– Но я так ясно слышал… – Бумм! Эхо в пещере. Неужели ошибся? Стоя рядом, стараюсь войти в его голову, поискать, что там есть о Найквисте. Нет, больше не могу, моя сила отказывается подчиняться. Но они же говорили о нем! Найквист? Слышал ли кто-нибудь, как упоминали Найквиста? Знает ли кто-нибудь Найквиста?
– Джон Лейбниц! – внезапно кричит один.
– Да-да, – радостно подхватывает толстяк. – Может быть, именно это вы и слышали. Мы говорили о Лейбнице. Это наш общий друг. Здесь так шумно, что не удивительно, что вы перепутали.
Лейбниц – Найквист – Лейбниц – Найквист. Бумм! Бумм!
– Вполне возможно, – соглашаюсь я. – Без сомнения, так оно и было. Очень глупо с моей стороны. Простите, что потревожил вас.

Жеманясь и гарцуя за моим плечом, француз профессор говорит:
– Вы обязательно должны прийти на мою лекцию в ближайшие дни. Я начинаю читать цикл о Рембо и Верлене. В среду днем первая из шести лекций. Заходите. Вы же будете в кампусе в среду?
Среда – это день, когда я обещал вручить Лумумбе сочинение о греческих трагиках. Да, я буду в кампусе. Мне просто некуда деваться. Но откуда узнал Жерманте? Неужели он тоже читает мысли? Тогда я открыт ему, он знает обо мне все, знает мой жалкий секрет, знает, что я постепенно теряю свой талант. Вот он, стоит передо мной, покровительственно усмехается, потому что я хирею, а он силен, как я в прошлом. И тут же параноидальная вспышка: а может быть, он не только чтец, может, он – телепатический вампир, высасывает меня, перекачивает кровь из моего мозга в свой? Может быть, он грабит меня аж с 1974 года?
Решительно вытряхиваю из головы всякую чушь.
– Да, я буду в среду поблизости. Может быть, загляну.
Вряд ли мне захочется слушать лекцию Клода Жерманте о Рембо и Верлене. А если у него есть телепатический дар, пусть вывесит его над дверью, чтобы все видели.
– Я буду счастлив, если вы придете, – говорит он, наклоняясь все ближе. Европейское воспитание позволяет ему легко преодолевать принятые в Америке правила общения между мужчинами. Я вдыхаю запах его волос, аромат лосьона для бритья, дезодоранта и прочей парфюмерии. Невелико удовольствие.
– Ваша сестра, – мурлычет он, – великолепная женщина. Я так люблю ее. Она часто говорит о вас.
– В самом деле?
– Да, она любит вас и чувствует себя виноватой. Кажется, вы много лет были далеки друг от друга.
– Что было, то было. В конце концов мы стали друзьями.
– Примите мои поздравления, – подмигивает Жерманте. – А этот доктор, он недостаточно хорош для нее. Слишком стар, слишком неподвижен. После пятидесяти люди обычно перестают расти. Через какие-нибудь полгода он наскучит ей до смерти.
– Может быть, скука – именно то, что ей нужно, – возражаю я. – У нее была беспокойная жизнь. Ей это счастья не принесло.
– Скука не нужна никому, – утверждает Жерманте. И подмигивает.

– Эй, мы с Карлом хотим, чтобы ты пришел к нам на обед на следующей неделе. Нам троим нужно о многом поговорить.
– Я подумаю, Джуди. Не знаю, как сложится следующая неделя. Я тебе позвоню.

Лайза Голстейн. Джон Лейбниц! По-моему, надо пропустить еще стаканчик.

Воскресенье. Я явно перебрал. Закуска, ром, вино, травка, Бог знает что еще. А кто-то в два часа утра сунул мне в нос амилнитрит. Мерзкое сборище. Не следовало мне туда ходить. О голова моя, голова моя, голова! Где машинка? У меня же работа! Давай, давай!
«Итак, мы показали, что трое трагиков подходят к изображению одного и того же события совершенно по-разному. Для Эсхила главное – теологическая оценка преступления и неумолимость богов. Орест разрывается между велением Аполлона убить собственную мать и страхом перед матереубийством, а в результате сходит с ума. Еврипид интересуется в основном живописанием характеров и менее аллегоричен…»
Н-да, не фонтан. Отложим.
Молчание в ушах. Эхо черной пустоты. За весь день ничего не пришло ко мне, ничего. Думаю, что дар мой покинул меня окончательно. Я даже не слышу разговоров за дверью. Ноябрь – самый скверный месяц, «лук прорастает в мертвой голове». Я – живой стих Элиота. Я превращаюсь в слова на страницах. И что, так я и буду сидеть, жалея самого себя? Нет! Нет! Нет! Я буду бороться. Духовные упражнения вернут мне мою силу. На колени, Селиг. Склони голову. Сосредоточься. Преврати себя в тоненькую иголочку мысли, в телепатический лазерный луч, летящий из твоей комнаты к прекрасной звезде Бетельгейзе. Достанешь ее? Хорошо! Вот острый и чистый ментальный луч пронизывает Вселенную. Держи так! Держи крепко! Отклонений не допускается, парень. Хорошо! Теперь взбирайся по нему. Мы карабкаемся по лестнице Иакова. Это не телесный опыт, Дэвид. Вверх, вперед и вверх! Через потолок, через крышу, сквозь атмосферу, стратосферу, ионосферу, какую-то-там-сферу. Наружу! В пустое межзвездное пространство. О тьма, тьма, тьма! Чувства охладели, цель потеряна. Нет, стой, прекрати! Только позитивное мышление позволяет странствовать подобным образом. Выше! Выше! К маленьким зеленым человечкам Бетельгейзе-IX. Проникни в их мозги, Селиг. Вступи в контакт… в контакт. Воспари, ты, ленивый ублюдок! Почему ты не воспарил? Давай же!
Ну?
Ничего! Нада. Ниенте. Нигде. Нулла. Пихт! 
Падаю назад, на Землю. Прямо на собственные похороны. Ладно, брось, если тебе этого хочется. Отдохни немножко. Отдохни, а затем молись, Селиг. Молись!
Понедельник. Похмелье прошло. Мозг становится снова восприимчивым. В славном приливе творческого вдохновения переписываю заново «Тему Электры у Эсхила, Софокла и Еврипида». Полностью переделываю, меняю тон, проясняю и усиливаю мысли, пойманные попутно, в момент сочинения пародии на негритянский сленг. Когда я выстукиваю последнее слово, звонит телефон. Как раз вовремя, я чувствую, что в состоянии общаться с людьми. Кто говорит? Джудит? Нет, это Лайза Голстейп.
– Вы обещали проводить меня домой, – произносит она с упреком – Какого черта вы струсили?
– Откуда вы узнали мой номер?
– От Клода, профессора Жерманте. – Экий елейный дьявол! Все знает. – Слушайте, что вы сейчас делаете?
– Собираюсь принять душ. Я работал все утро и воняю, как козел.
– А над чем?
– Над зачетным сочинением для студента из Колумбийского университета.
Она на мгновение задумывается.
– Вы человек со странностями. Я серьезно спрашиваю: что вы делаете?
– Я же сказал.
Долгое молчание. Затем:
– О’кей. Я усекла. Вы пишете сочинения за студентов. Слушайте, Дэви, идите в душ, хорошо? А далеко ли до вашего дома от 110-й улицы, угол Бродвея?
– Минут сорок. Если не придется ждать в метро.
– Отлично. Увидимся через час.
Клик! Отбой.
Я вздрагиваю. Сумасшедшая девка. Она уже называет меня Дэви. Вот еще новости! Раздевшись, лезу под душ, долго намыливаюсь. Затем, развалившись в кресле, довольный и счастливый, перечитываю утреннюю работу. Мне нравится. Будем надеяться, что Лумумбе тоже понравится. Закончив, вытаскиваю книгу Апдайка. Дохожу до четвертой страницы, и тут снова звонит телефон. Это Лайза. Она на платформе на 225-й улице, спрашивает, как ей найти мою квартиру. Это уже не шутка. Почему она преследует меня? Ну ладно. Могу принять ее игру. Даю указания. Через десять минут стук в дверь. Лайза в плотном черном свитере, таком же вонючем, как и в субботу, и в тугих синих джинсах. Застенчивая улыбка на ее лице выглядит несколько странно. «Привет, – говорит она. Проходит в комнату, садится. – Когда я впервые увидела тебя, меня как осенило: этот парень – нечто особенное; надо его завлечь. Одно я усвоила твердо: доверяй своей интуиции. И я плыву по течению, Дэви, да, плыву по течению».
Свитер она уже сняла. Груди у нее тяжелые, с маленькими, почти неприметными сосками. Она обходит комнату, изучая мои книги, пластинки, фотографии.
– А теперь скажи мне. Я права? Есть в тебе что-то особенное или нет?
– Было.
– Что?
– А ты угадай, – уклоняюсь я, собирая свою силу. Пробиваюсь в ее мозг. Грубая прямая атака, настоящее насилие, умственное совокупление. Конечно, она ничего не чувствует. Я продолжаю: – Действительно у меня был необычный талант, в последнее время он не действует, но иногда просыпается. Кстати, сейчас я пробую его на тебе.
– Это нечто, – говорит она и сбрасывает джинсы. Под ними ничего нет. Бедра у нее мощные, животик сильно выступает вперед. Она растолстеет еще до тридцати. Волосы на лобке удивительно густые, разрослись в форме ромба, идущего от лона до самых бедер; плотные, аппетитные ягодицы. Внедряясь в ее плоть, я глубоко залезаю и в мозг, не оставляя ни единого тайного уголка, радуясь своей удаче. Вежливость от меня не требуется, Лайзе я не обязан ничем; она сама навязалась. Первым долгом устанавливаю, не лгала ли она мне, утверждая, что не знает Китти. Но это правда: Китти ей не родня. Случайное совпадение фамилий, только и всего.
– Я уверена, что ты поэт, Дэви, – говорит она, когда мы валимся на неприбранную постель. – Так мне подсказывает моя интуиция. Даже если ты пишешь те зачетные сочинения, главное для тебя поэзия, правда?
Между тем я шарю руками по ее груди и животу. От тела Лайзы сильно пахнет потом. Ручаюсь, она не мылась три или четыре дня. Ладно, не имеет значения. Соски ее, розовые шишечки, затвердевают, она елозит подо мной, я же продолжаю обирать ее мозг, словно вандал, грабящий римский форум. Память Лайзы открыта мне целиком. Я радуюсь, что сила моя неожиданно возвратилась. Она родилась в Кембридже, возраст – двадцать лет. Отец – профессор. Мать – профессор. Есть младший брат. В детстве была сорвиголовой. Корь, ветрянка, скарлатина. В одиннадцать созрела, в двенадцать потеряла девственность, в шестнадцать сделала аборт. Несколько лесбийских приключений. Постоянный интерес к французским поэтам-декадентам. ЛСД, мескалин, псилосибин, даже кокаин. Жерманте давал. И в постель он укладывал ее раз пять или шесть. Живые воспоминания. Мозг Лайзы рассказал мне о Жерманте больше, чем я ожидал. Он выглядел весьма впечатляюще: жесткий, агрессивный, хозяин души и тела и т. д. Но за всем этим таится и обида; Лайза была чертовски оскорблена. Неплохая девочка. Я чувствую себя немножко виноватым за то, что не спросясь забрался в ее голову. Но у меня свой интерес. И я продолжаю шарить в ее сознании, а она усаживается на меня. Даже не помню, кто вытворял такое со мной в последний раз. Лайза оказалась большим специалистом по оральному сексу. Я рад бы ответить взаимностью, но не могу себя заставить. Иногда я бываю брезглив, а она не из тех, кто быстро остывает. Ну да ладно, оставим это занятие для всяких Жерманте. Я лежал, изучая ее мозг и наслаждаясь ласками, чувствуя себя могучим, мужественным, уверенным, гордым. А почему бы и нет? Сумел же я хозяйничать одновременно и в голове и между ног. Наконец, выбираюсь из ее мозга и губ одновременно, переворачиваю Лайзу, раздвигаю ей ноги и глубоко-глубоко вхожу в узкую щель. «У-ух!» – выдыхает она, сгибая колени. И начинается игра в зверя с двумя спинами. Я пылаю, ее пыл удваивает мой. Каждое движение увеличивает наслаждение. Но затем – смешной конфуз. Хотя она еще далека от экстаза – я давно знаю, что при экстазе контакт прерывается, – но уже сейчас сигналы ее мозга становятся неустойчивыми, невнятными. Шумы, а не сигналы. Образы искажаются, расплющиваются. Я силюсь удержать их, но без толку, без толку. Лайза ускользает от меня, ускользает, под конец связь прерывается совсем. И в этот самый момент мой член внезапно становится мягким и выскальзывает из вульвы. Лайза даже вздрагивает от неожиданности.
– Ты чего? – удивляется она.
Мне нечего ей ответить. Помнится, Джудит тоже спрашивала меня недавно, не воспринимаю ли я потерю моего дара как своего рода импотенцию. «Бывает», – ответил я тогда. И вот сейчас, первый раз в жизни, метафора становится реальностью; два провала одновременно. Импотент там, импотент здесь. Бедный Дэвид!
– Отвлекся, – говорю я. Она пускает в ход все свое искусство, пытается возбудить меня кожей, волосами, губами, грудью. Ничего не помогает, отвращение становится все сильнее.
– Не понимаю, – шепчет Лайза, – ты же так хорошо начал. Или я что-то делаю не так?
Уверяю ее, что она не виновата.
– Ты великолепна, крошка. Но со мной порою такое случается, сам не знаю почему. Давай отдохнем, может быть, я вернусь к жизни.
И вот мы отдыхаем. Лежим бок о бок, я глажу ее без всякого волнения. Пытаюсь проникнуть в нее ментально. Ни единого намека! Гробовое молчание. Неужели это конец, именно сейчас? Неужели я выгорел дотла? И теперь, как обыкновенные люди, обречен общаться только с помощью слов?
– У меня есть идея, – говорит она. – Давай вместе пойдем под душ. Иногда это взбадривает.
Я не возражаю: может быть, душ и сработает; во всяком случае, она хоть смоет пот. Мы направляемся в ванную.
Вихрь ледяной воды. И успех. Ее намыленная рука оживляет меня.
Мы прыгаем в кровать. «Он» еще твердый. Я на ней, я беру ее. Вздохи, вздохи, вздохи, стоны, стоны, стоны. Но на ментальном уровне – пустота. Внезапно она дергается, судорожно сжимает ноги, и тут же я выплескиваю из себя семя. Все прекрасно: мы вместе дошли и вместе отдыхаем. Я снова пробую зондировать ее мозг. Нуль! Чистый нуль! Ушло. На самом деле ушло. Сегодня вы присутствовали при историческом событии, юная леди. При вас погибла замечательная экстрасенсорная способность. Осталась лишь мертвая оболочка. Увы!
– А теперь я хочу, чтобы ты почитал мне свои стихи, Дэви, – заявляет она.

Понедельник, вечер, около половины восьмого. Лайза наконец ушла. Я иду обедать в ближайшую пиццерию. Я спокоен. Удар, поразивший меня, еще не осознан. Как странно, что я могу примириться с потерей. Но ведь я знал, что когда-нибудь это обрушится на меня, пошатнет, сокрушит. Знал, что буду плакать, рыдать, биться головой о стену. Однако сейчас я на удивление холоден. Идиотское состояние, как бы посмертное, словно я пережил себя. И чувство облегчения: волнения позади, процесс завершен, умирание произошло, и я выжил. Конечно, я не думал, что подобное настроение останется у меня навсегда. Я потерял что-то главное в своем существе, вероятно, вскоре прорвется боль, горе и отчаяние.
Но, кажется, со стенаниями следует повременить. То, с чем я простился, еще не ушло. Когда я вхожу в пиццерию, продавец приветствует меня равнодушно-холодной нью-йоркской улыбкой, но я отчетливо слышу его мысли: «Ага, вот он опять пришел, этот малый, который всегда просит побольше рыбки».
Слышу отчетливо. Так что мой дар жив. Худо-бедно, но жив. Всего-навсего взял отпуск. Всего-навсего.

Вторник. Ужасный холод; один из тех отвратительных осенних дней, когда каждая капелька замерзает на лету, а солнечные лучи режут воздух, как ножи. Я закончил еще два сочинения, чтобы вручить их завтра заказчикам. Читаю Апдайка. Раздается телефонный звонок. Это Джудит. Следует обычное приглашение на обед. Обычный уклончивый ответ.
– Что ты скажешь о Карле? – спрашивает она.
– Очень основательный человек.
– Он хочет, чтобы мы поженились.
– Ну и?..
– Как-то слишком быстро. Я ведь толком его и не знаю. Он нравится мне, я ужасно восхищаюсь им, но не уверена, люблю ли.
– Тогда не кидайся очертя голову, – говорю я. Мне надоели ее штучки в духе «мыльной оперы». Вообще я не понимаю, почему люди, достаточно взрослые, чтобы представить все тяготы семейной жизни, все же женятся. Зачем любви какой-то контракт? Зачем позволять государству надевать на себя наручники, давать ему какую-то власть над собой? Зачем приглашать юристов, чтобы они копались в твоем имуществе? Женитьба нужна незрелым, несамостоятельным, ничего не ведающим. А те, кто прошел через это, могут жить совместно без официального принуждения, правда, Тони? Да? Так я думаю про себя, а Джудит говорю:
– Кроме того, если ты выйдешь за Карла, тебе придется дать отставку Жерманте. Думаю, что Карл уже догадался.
– Ты знаешь про меня и Клода?
– Конечно.
– Вечно ты все знаешь.
– Сообразить было вовсе нетрудно, Джуди.
– Я думала, твоя сила ушла.
– Уходит, уходит все быстрее. Но ваши отношения видны невооруженным глазом.
– Ладно. У тебя найдется что сказать о нем?
– Он – смерть. Он – убийца.
– Ты недооцениваешь его, Дэви.
– Я заглядывал в его голову. Я видел там тебя, Джуди. Он не человек. Люди для него – игрушки.
– Если бы ты слышал сейчас свой собственный голос, Дэви. В нем ненависть, откровенная ревность…
– Ревность? Разве я склонен к инцесту?
– А разве нет? – говорит она. – Ну да бог с ним. Мне показалось, что знакомство с Клодом доставило тебе удовольствие.
– Было такое. Он внушает уважение. Кобра тоже внушает уважение.
– Да иди ты, Дэви… знаешь куда?
– Ты хочешь, чтобы он мне понравился?
– Пожалуйста, не делай мне одолжений, – прежний ледяной тон.
– А как Карл относится к Жерманте?
Пауза. Наконец она признается:
– Отрицательно. Карл привержен традициям. Прямо как ты!
– Я?
– Да! Ты такой гнусно прямолинейный, Дэви! Такой пуританин! Всю мою проклятую жизнь ты читал мне мораль. В самый первый раз, как только я легла с мальчиком, именно ты указал на меня пальцем.
– А почему он не нравится Карлу?
– Не знаю. Он считает, что Клод грешник. Эксплуататор. – Внезапно голос ее становится тихим и скучным. – Может быть, просто ревнует. Он знает, что я до сих пор сплю с Клодом. О боже, Дэви, почему мы опять ссоримся? Почему мы не можем просто поговорить?
– Это не я ссорюсь. Это не я повышаю голос.
– Но ты провоцируешь. Ты всегда так делаешь. Ты шпионишь, потом провоцируешь меня и стараешься унизить.
– Старые привычки трудно поломать, Джуди. Но я совсем не сержусь на тебя.
– Ты всегда поучаешь.
– Но я не сержусь. Сердишься ты, потому что мы с Карлом согласны относительно твоего друга Клода. Люди всегда сердятся, когда слышат то, что им не хочется слышать. Поступай как знаешь, Джуди. Если Жерманте твоя судьба, иди к нему.
– Я боюсь. Я просто боюсь. Может быть, в моих отношениях с ним есть что-то нездоровое. – Гранитная самоуверенность Джудит внезапно исчезает. Удивительная черта у сестры: она меняется каждые две минуты. Только что гордая и неприступная, теперь она мгновенно забывает о своих проблемах и обращается к моим:
– Ты придешь к нам на обед на следующей неделе? Мы хотим побыть вместе с тобой.
– Постараюсь.
– Я беспокоюсь о тебе, Дэви. Ты неважно выглядел в субботу.
– Устал немножко. Извини, я занят. – Я не склонен разговаривать о себе. Мне не нужна ее жалость. Джудит заразит меня, и я начну жалеть сам себя. – Слушай, я потом позвоню, ладно?
– Тебе по-прежнему плохо, Дэви?
– Я приспосабливаюсь. Принимаю все как есть. Все будет о’кей. Позванивай, Джуди. Наилучшие пожелания Карлу. «И Клоду», добавляю я мысленно, кладя трубку.

Утро среды. Еду в центр, чтобы раздать последнюю пачку своих художеств. На улице еще холоднее, чем вчера, воздух чище, солнце ярче, но греет слабее. Мир высох. Влажность – минус шестнадцать процентов, так я полагаю. Раньше в такую погоду мое восприятие было изумительно ясным. Но теперь на всем пути до университета я почти ничего не улавливаю. Только дурацкая болтовня и выкрики, ничего определенного. Я больше не могу быть уверенным в своей силе, в том, что она подчинится мне в любое время; очевидно, сегодня неудачный день. Непредсказуемый. Да, вот таков Ты, живущий в моей голове, – непредсказуемый. Обреченный на неуверенность из-за твоего умирания, я иду на свое обычное место и поджидаю клиентов. Они подходят, получают то, за чем пришли, кладут мне на ладонь зелененькие. Дэвид Селиг, благодетель неаттестованного человечества. Я замечаю Яхью Лумумбу, черную секвойю, он движется ко мне от Батлеровской библиотеки. Но почему я дрожу? От холода, от ветра? Приближаясь ко мне, баскетбольная звезда машет рукой, кивает встречным; все знают его, все окликают. Я ощущаю причастность к его славе. Когда начнется сезон, пожалуй, я схожу на матч с его участием.
– Готово, парень?
– Все в порядке. – Я достаю сочинение. – «Эсхил, Софокл, Еврипид». Шесть страниц. 21 доллар, минус пять аванса. Значит, вы должны мне шестнадцать.
– Погоди, парень. – Он садится рядом на ступеньку. – Я должен сначала прочесть эту муру. Как я узнаю, что ты написал, если не погляжу сам?
Я наблюдаю, как он читает. Честно говоря, я думал, что он будет шевелить губами, спотыкаясь на незнакомых словах, но нет, глаза его проворно бегают по строкам. Он покусывает губы, читает все быстрее и быстрее, нетерпеливо переворачивает страницы. Наконец поднимает взгляд, и я вижу в его глазах смерть.
– Ну и дерьмо, – говорит он. – Чистейшее дерьмо. С какой шпаргалки ты это содрал, парень?
– Я обещаю, что вам поставят «Б» с плюсом. Можете не платить мне, пока не получите отметку. Но не меньше чем «Б» с плюсом или с минусом…
– Ну нет! Послушай, кто говорит об отметках? Я не могу сдавать такую галиматью. Одна половина – просто бред, другая содрана из какого-то учебника. Дерьмо, вот что это такое. Проф будет читать, проф посмотрит на меня и скажет: «Лумумба, ты за кого меня держишь? Ты думаешь, что я дурак, Лумумба?» – Он сердито встает. – Дай-ка я тебе прочту, что ты тут накорябал. – Листая страницы, он жмурится, отплевывается, качает головой. – Да нет, какого черта? Сказать тебе, куда это годится? Ты просто издеваешься надо мной, вот что. Ты шутишь шутки с глупым негром, парень.
– Я старался, чтобы сочинение выглядело так, как будто вы писали его сами…
– Чепуха. Ты наложил кучу вонючего жидовского дерьма про Европайда и думаешь, что я подам его как свою работу?
– Неправда. Я достаточно посидел над вашим сочинением. Никто другой вам лучше не сделает.
– Сколько ты сидел? Пятнадцать минут?
– Восемь часов, может быть, десять. И я понимаю, что вы тут затеяли, Лумумба. Вы отыгрываетесь на мне за своих собратьев. Еврей то, еврей се. Если вы так не любите евреев, то почему не заказали свое сочинение черному? Почему не писали сами? Я честно выполнил заказ и не желаю слушать про «вонючее еврейское дерьмо». И я повторяю, что если вы сдадите эту работу, то наверняка получите по меньшей мере «Б» с плюсом.
– Я не намерен провалить зачет.
– Нет, нет! Может быть, вы не разобрали, к чему я клоню. Позвольте объяснить. Если вы дадите мне минуту-другую, я прочту вам парочку фраз. Будет яснее, когда я сам… – Вставая, я протягиваю руку к сочинению, но он, усмехаясь, поднимает его высоко над головой. Допрыгнуть я не могу, лестницы у меня при себе нет. – Черт! Дайте его сюда. Прекратите ваши игры! – Я тянусь, но он с усмешкой разжимает руку, и ветер, подхватив листочки, несет их куда-то на восток вдоль дороги. Я провожаю их глазами, сжимаю кулаки, ярость вздымается во мне волной, мне хочется расквасить эту ухмыляющуюся рожу.
– Как вы посмели! – кричу я. – Зачем вы их выкинули?
– Ты должен мне пять баксов, парень.
– Как же, держи карман шире! Я выполнил заказ и…
– Ты сказал, что если мне не понравится, то платить не придется. О’кей, ты принес мне дерьмо. Никакой платы. Гони обратно пятерку.
– Некрасивую игру ведете, Лумумба. Хотите ободрать меня?
– Кто кого хочет ободрать? Кто затеял эту писанину за деньги? Я, что ли? Нет, ты! А что мне теперь делать? У меня из-за тебя будет незачет. И что дальше? Меня могут выставить из команды. Ясно? Парень, меня от тебя тошнит. Давай сюда пятерку!
Я не понимаю, всерьез ли он требует деньги. Возвращать их мне неохота, и дело тут не только в жадности. Хорошо было бы прочесть его мысли, но сегодня я бессилен, мой мозг полностью заблокирован. Пытаюсь не поддаваться.
– У нас что, снова рабство? Я сделал работу. Не знаю, по какой причине вы выбросили ее на ветер. Но пятерку я заслужил и оставлю ее при себе.
– Отдавай мои деньги, парень.
– Иди к черту.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Он хватает меня. Рука его длиннее, чем моя нога. Хватает и тянет к себе. Начинает трясти. Зубы мои стучат. Улыбка его еще шире, чем обычно, но в глазах пляшут демоны. Я машу кулаками, не могу достать даже до плеча. Начинаю вопить. Собирается толпа. Ближе всех трое или четверо в спортивной форме, все – черные великаны, хотя и не такие громадные, как Лумумба. Должно быть, члены его команды. Они смеются, гикают, скачут. Для них я игрушка. «Эй, парень, мы тебе не мешаем?» – спрашивает один. «Помочь, Яхья?» – кричит другой. «Что сделал этот гусь, мать его?» – взывает третий. Они образуют кольцо, и Лумумба толкает меня к соседу слева, тот ловит и отправляет по кругу. Я верчусь, я лечу, я качусь; они не дают мне упасть. Кругом, кругом, кругом. Чей-то локоть попадает мне в губы, я чувствую привкус крови; кто-то бьет меня, и моя голова откидывается назад: меня изуродуют, зверски изобьют. Голос, который я едва узнаю – мой собственный, – предлагает Лумумбе вернуть деньги. Никто не слышит. Они крутят меня и вертят, кидают от одного к другому. Не пинают, не бьют, только крутят. Но где же полиция кампуса? Помогите! Помогите! Полцарства за спасение! Никто не идет. Я уже не могу дышать. Я рад бы упасть на колени, распластаться на земле. Слышу вопли, расистские ругательства, словечки, которых я даже не понимаю, приятельский жаргон, изобретенный, может быть, на этой неделе. Не знаю, как они меня обзывают, но чувствую ненависть в каждом слоге. Помогите! Помогут ли? Мир плывет перед моими глазами. Я знаю теперь, что чувствовал бы баскетбольный мяч, если бы он мог что-нибудь чувствовать. Удары, удары, тошнотворная спираль бесконечного движения. Кто-нибудь, что-нибудь, помогите, остановите их, пожалуйста. Боль в груди, точно стержень раскаленного металла. Ничего не разбираю, ничего не понимаю. Только боль, жуткая боль! Где мои ноги? Я наконец падаю. Вижу, как быстро приближаются ступени. Холодный поцелуй камня в щеку. Теперь я могу потерять сознание. Утешает лишь то, что ниже упасть невозможно…

Глава 22

Когда Селиг встретил Китти, он уже готов был влюбиться, созрел для сложных эмоций. Может быть, в том-то и заключалась сложность: он не столько любил ее, сколько был доволен тем, что влюбился. А может быть, и нет. Рассудком Дэвид никогда не понимал своих чувств. Роман их начался летом 1963 года; это было последнее лето надежды и хорошего настроения перед долгой осенью энтропического хаоса и философского отчаяния, надвинувшегося на западное общество. Тогда у нас заправлял Джек Кеннеди, и хотя не все у него складывалось как следует, он старался создать впечатление, что когда-нибудь сведет концы с концами, если не сейчас, немедленно, то уж после выборов на второй срок – обязательно. Ядерные испытания в атмосфере уже запретили, открыли линию прямой связи Вашингтон – Москва. Государственный секретарь Раск в августе объявил, что южновьетнамское правительство вскоре возьмет под контроль сельские районы. Число американцев, убитых во Вьетнаме, еще не дошло до сотни человек.
Селигу было 28 лет, и он только что переехал из Бруклина в Манхэттен, в район 70-х улиц. Тогда он работал маклером по всем возможным и невозможным товарам. Это была идея Тома Найквиста. Через шесть лет после их знакомства Найквист все еще оставался ближайшим и, возможно, единственным другом Дэвида, хотя дружба их за последние год-два несколько увяла. Почти высокомерная самоуверенность Найквиста чрезвычайно усиливала недовольство Селига жизнью вообще и своей собственной в частности, ему хотелось установить некоторую дистанцию, психологическую и географическую, между старшим другом и собой. Однажды, задумавшись, Селиг даже сказал, что если бы собрал денег, скажем, тысяч двадцать пять, то уехал бы на пустынный остров и там года два писал бы роман об отчуждении в современном обществе, что-нибудь в таком роде. Серьезных вещей он никогда не писал и не был уверен, что искренне хочет писать, но втайне надеялся, что Найквист просто вручит ему деньги, – он же мог отхватить двадцать пять тысяч за один день, – вручит и скажет: «На, дружище, поезжай и твори!» Но Найквист никогда этого не предлагал. Он сказал, что есть простейший способ быстро заработать кучу денег, не имея капитала: надо поступить на службу в брокерскую контору. Комиссионные там приличные, на жизнь хватает и даже остается кое-что сверх того, но настоящие деньги приходят, если перенять манеры опытных брокеров – продажу в кредит, операции с новинками, арбитражные фокусы. «Если ты посвящен во все эти штуки, – заявил Том, – ты наберешь сколько душе угодно». Селиг возразил, что он ничего не знает о махинациях Уолл-стрит. «Я обучу тебя за три дня», – сказал Найквист.
На деле же времени потребовалось гораздо меньше. Дэвид проскользнул в мозг Найквиста и ознакомился с финансовой терминологией. У Найквиста все было расставлено по порядку: фонды обычные и льготные, срочные и долговременные, предложение и спрос, долговые обязательства, особые ситуации, конвертируемость, жесткие или свободные цены, вторичные предложения, специалисты и их занятия, продажа без посредников, индекс Доу-Джонса, точечные и графические схемы и все такое прочее. Мало-помалу Селиг усвоил все. Прямая передача из мозга в мозг обладала тем преимуществом, что сведения запоминались гораздо легче. Но затем пришлось поступить для практики на службу. Начинающих искала любая крупная брокерская фирма: «Феррил Линч», «Гудбоди», «Хэйден Стоун», «Кларк Додж» и другие. Селиг выбрал одну наугад. На пробу. Ему предложили ответить на ряд вопросов о ситуации на бирже. Бо́льшую часть ответов он знал, прочие выудил из мозгов своих конкурентов, которые почти все толкались на рынке чуть ли не с детства. Он выдержал экзамен и был принят на работу. Затем, после короткого периода обучения, получил лицензию и вскоре оказался официальным представителем новой брокерской конторы на Бродвее, возле 72-й улицы.
Брокеров всего было пятеро, все очень молодые. Среди клиентов же преобладали люди в возрасте: 75-летние вдовы, жившие в многоквартирных домах по 72-й улице, жующие табак пенсионеры с Уэст-Энд-авеню и Риверсайд-драйв. У некоторых денег – куры не клевали, однако они вкладывали их весьма осмотрительно. У других же не оставалось практически ни цента, тем не менее они покупали четыре акции компании Эдисона или три «Телефонной» только ради того, чтобы поддержать иллюзию процветания. Поскольку большей частью клиенты были пожилыми людьми и не работали, они приходили в контору лично, по телефону предпочитали не объясняться. В приемной вечно толпились старики и старухи, они болтали друг с другом, изучали биржевые сводки, время от времени ковыляли к своему любимому брокеру, чтобы распорядиться куплей-продажей акций. На четвертый день работы Селига одного из них хватила кондрашка из-за того, что курс поднялся на девять пунктов. Но похоже, никто не удивился и не испугался – ни брокеры, ни друзья жертвы. Селигу сказали, что клиенты умирают в конторе примерно раз в месяц. Кисмет! – Судьба! Достигнув известного возраста, вы уже ожидаете, что ваши друзья вот-вот умрут.
Селиг вскоре стал любимцем, особенно среди пожилых леди, некоторые предлагали познакомить его со своими хорошенькими внучками. Он неизменно вежливо отказывался, старался быть деликатным и терпеливым с клиентами, разыгрывал из себя почтительного внука. Многие из женщин были невежественными, совсем необразованными; всю жизнь их держали в неведении мужья, надрывно тянувшие тяжелый воз стяжатели-приобретатели, с ярко выраженной склонностью к инфарктам. Теперь же, получив больше денег, чем привыкли тратить на хозяйство, старухи не знали, куда их деть, и попадали в зависимость к симпатичному молодому брокеру. Заглядывая в их мозг, Селиг видел, насколько там все смутно и бесформенно. И как это они смогли дожить без всяких мыслей до 75 лет? Только немногие, те, что были побойчее, проявляли известную напористость, в них чувствовалась даже какая-то приятная крестьянская жадность. Мужчины были не столь общительны, думали только о деньгах и вечно стремились побольше урвать. Вульгарность и свирепость их желаний быстро опротивели Селигу; он заглядывал к ним в сознание только при крайней необходимости, исключительно для того, чтобы определить, что их устраивает. «Месяца среди таких типов вполне достаточно, чтобы превратить Рокфеллера в социалиста», – думал он про себя.
Дела шли ровно, но не более того. Обзаведясь постоянными клиентами, Селиг стал получать комиссионные: около 160 долларов в месяц; он никогда столько не зарабатывал, но надеялся не на такие доходы. К тому же порой сумма оказывалась куда меньше. «Ваше счастье, что вы пришли сюда весной, – сказал ему другой брокер. – Зимой все клиенты уезжают во Флориду, и мы можем сдохнуть со скуки, прежде чем появится хоть один». Как и предупреждал Найквист, Селиг мог кое-что заработать и на приобретении акций; через контору проходили всякие дела, бывали намеки на выгодные сделки. Он начал с того, что вложил свои сбережения – 350 долларов – и быстро возвел пирамиду с четырехзначными числами с помощью «Крайслера», «Контрол Дейта», «Ар-Си-Эй» и «ДХ-Ойл», используя слухи о слиянии, разделе или существенном росте производства, но вскоре обнаружил, что на Уолл-стрит движение двустороннее: бо́льшая часть его выигрышей растаяла при неудачных вложениях в «Брансвик», «Бекман Инструменте» и «Мартин Мариетта». Селиг понял, что никогда не накопит достаточно денег, чтобы уйти из бизнеса и засесть за свой роман. Может, это и к лучшему; разве миру нужен еще один романист-дилетант? Проработав брокером три месяца, он кое-что накопил. Но это были крохи, а контора ему опротивела ужасно. Он стал подумывать о другой работе.
И тут судьба столкнула его с Китти. Она пришла однажды душным июльским утром в половине девятого. Сезон еще не начался, бо́льшая часть клиентов сбежала на лето в Катскилл. В конторе присутствовали лишь менеджер Мартинсон и два брокера – Нэйдел и Селиг. Мартинсон занимался подведением итогов, Нэйдел сидел на телефоне, пытаясь проделать сложный фокус с «Америкэн Фотокопи», а Селиг грезил наяву о любви с чьей-нибудь красивой внучкой. Внезапно открылась дверь и в комнату вошла та самая внучка. Может быть, и не красавица, но безусловно привлекательная; девушка лет двадцати с небольшим, стройная, хорошо сложенная, ростом около пяти футов трех дюймов, с пушистыми каштановыми волосами, зелено-голубыми глазами, выразительным личиком и стройной фигурой. Она выглядела застенчивой, интеллигентной и вместе с тем независимой; забавная смесь учености и наивности. На ней была белая шелковая блузка, коричневая юбка до колен открывала прелестные ножки. Нет, не красавица, но безусловно хорошенькая. Когда смотришь на такую, душа отдыхает. «Какого черта, – подумал Селиг, – что ей надо в ее годы в этом капище мамоны? Прибежала раньше времени, за пятьдесят лет до срока». Любопытство заставило его заглянуть ей в голову. Удалось узнать только самое поверхностное: имя, возраст, семейное положение, адрес, номер телефона, цель визита.
И ничего больше!
Он был потрясен. Невероятное событие. Уникальное. Вот перед ним мозг – неподатливый, непрозрачный, как бы скрытый за глухой стеной. Такого у Селига не бывало никогда. От девушки не исходило вообще никакого излучения. Как будто она была манекеном в витрине магазина или роботом с другой планеты. Селиг сморгнул, пытаясь понять, почему же ему не удается контакт. Он был так поражен, что даже не слышал, что сказала девушка, и ей пришлось повторить.
– Я хочу открыть счет. Вы брокер?
Послушно и неловко, скованный какой-то мальчишеской неуклюжестью, он вручил ей бланк. Тут появились и другие брокеры, но слишком поздно; по неписаным правилам конторы она уже стала его клиентом. Сидя у заставленного стола, она рассказывала о своих пожеланиях, а он тем временем изучал ее изящный профиль и безуспешно сражался с загадочной, сбивающей с толку ментальной непроницаемостью. И несмотря на эту непроницаемость, а может быть, именно из-за нее, влюбился.
Китти исполнилось двадцать два. Год назад она окончила колледж, приехала из Лонг-Айленда и поселилась в квартире на Уэст-Энд авеню, которую снимала вместе с двумя другими девушками. Незамужняя – в прошлом у нее была долгая и неудачная любовь, которая не так давно завершилась разрывом; это он узнал позднее (как странно: узнавать не все сразу, получать нужную информацию с запозданием). По образованию математик, имеет дело с компьютерами. Это слово очень мало что значило для Дэвида в 1963 году, он так и не понял, конструирует она компьютеры, работает на них или чинит. Недавно Китти получила наследство от дяди из Аризоны – 6500 долларов, и ее родители, решительные сторонники и защитники системы воспитания «бросай щенка в воду, авось выплывет», предложили ей распорядиться деньгами самостоятельно, как взрослой, по ее собственному усмотрению. В результате она пошла в ближайшую брокерскую контору – очередной ягненочек для стрижки.
– И что же вы хотите? – спросил Селиг. – Сделать вклад и получать проценты или что-нибудь предпринять, чтобы умножить капитал?
– Я ничего не знаю о рынке, – созналась она. – Я только не хотела бы совершить какую-нибудь глупость.
Другой брокер – Нэйдел, например, произнес бы речь на тему «Кто не рискует, тот не выигрывает», посоветовал бы забыть об устаревшем понятии «дивидендов» и предложил кучу акций – «Тексас Инструменте», «Коллинс Радио», «Поляроид». Затем он каждые три-четыре месяца перебрасывал бы ее вклады, меняя «Поляроид» на «Ксерокс», «Тексас Инструменте» на «Фэйрчайлд Камера», «Коллинс» на «Америкэн Моторе», «Америкэн Моторе» назад на «Поляроид», начисляя себе фантастические комиссионные и следя за тем, чтобы и владелице акций иногда что-нибудь перепадало. Селиг не был расположен к таким маневрам. «Возможно, это звучит скучновато, – сказал он, – но давайте поставим на надежность. Я вам порекомендую варианты, которые не обогатят вас, но и не разорят. Вы положите свои деньги и будете следить, как они прибавляются. Вам не понадобится каждый день узнавать курс и в какую-то минуту сломя голову бежать на биржу, чтобы продать падающие акции. Вы же не хотите волноваться из-за кратковременных колебаний курса, правда?»
Мартинсон велел говорить клиентам абсолютно противоположное. Ну и черт с ним, с Мартинсоном! Селиг купил для девушки акции «Джерси Стандард», «Телефон», «Ай-Би-Эм», двух крепких электрических компаний, а также 30 акций закрытого фонда «Леман Корпорейшн», – их предпочитали многие из его пожилых клиентов. Девушка не задавала вопросов, даже не спросила, что такое закрытый фонд. «Ну вот, – улыбнулся Дэвид. – Теперь вы обзавелись пакетом акций и стали капиталисткой». Она ответила робкой, почти вынужденной улыбкой, но ему показалось, что в ее глазах мелькнул намек на кокетство. Невозможность читать ее мысли, полнейшая зависимость от слов, произнесенных вслух была для него поистине мучительна. Селиг не мог понять, как она к нему относится, но тем не менее рискнул. «Что вы делаете сегодня вечером? – спросил он. – Я освобожусь в четыре часа».
Оказалось, что вечер у нее не занят. Работает она с одиннадцати до шести. Они условились встретиться возле ее дома около семи. Не было сомнения, девушка уходила из конторы довольная. «Ну, счастливый ты прохвост, – сказал Нэйдел. – Но что ты себе позволяешь, назначая ей свидание? По правилам, служащим запрещено соблазнять клиенток».
Селиг только посмеялся. Через двадцать минут после открытия биржи он затеял операцию с акциями компании «Молибденум». Найквист намекнул ему накануне: «У Моли дела плохи, она упадет с кровати». И действительно, к середине дня акции упали на два с половиной пункта. Селиг провернул все, что полагается: продал-купил, купил-продал и обеспечил себе хороший обед в ресторане. Донельзя обрадованный, он позвонил Найквисту, чтобы похвалиться своей ловкостью, но тот не одобрил: «Моли упадет на этой неделе еще на пять-шесть пунктов. Умные умеют ждать».
– Я не такой жадный, – возразил Селиг. – Мне нужны были три сотни, и быстро.
– Так богатым не станешь, – отрезал Найквист.
– Я не игрок по натуре, – отмахнулся Селиг. Помедлил. Позвонил-то он не для того, чтобы говорить об акциях. Ему хотелось сказать: «Я встретил девушку, и у меня с ней что-то странное. Я встретил девушку, я встретил девушку…» Но внезапный страх удержал его. В молчании Найквиста на другом конце провода ему почудилось что-то угрожающее. «Он смеется надо мной, – подумал Селиг. – Он всегда смеется надо мной, когда я не вижу. Но это же глупость». И сказал вслух:
– Том, произошло нечто необычное. В контору пришла девушка, очень приятная. Я с ней сегодня встречаюсь.
– Прими мои поздравления.
– Подожди. Дело в том, что я совсем не могу читать ее мысли. Я даже не ощущаю ее излучения. Я глух, абсолютно глух. У меня так никогда ни с кем не бывало. А у тебя?
– Вроде нет.
– Ну, полнейшая глухота. Не могу понять. Откуда у нее такой экран?
– Может, ты просто устал? – предположил Найквист.
– Нет. Нет. Всех других я читал, как обычно. Только не ее.
– Тебя это злит?
– Конечно.
– А почему «конечно»?
Селигу это казалось очевидным. Нет, непохоже, что Найквист подсмеивается; голос спокойный, невыразительный, ровный. Игра. Времяпрепровождение. Зачем я ему позвонил? Тут на бирже что-то случилось, затрезвонил другой аппарат. Нэйдел, схватив трубку, бросил яростный взгляд на Селига. «Работать надо, парень!» Селиг поспешно продолжил:
– Я… ну… она интересует меня. Мне неприятно, что я не могу пробиться к ее настоящему Я.
– Тебе не нравится, что ты не можешь шпионить?
– Я не люблю таких слов.
– Это не мои слова, – возразил Найквист. – Ты сам так оцениваешь наш талант. Шпион! Ты чувствуешь себя виноватым перед людьми, правильно? Чувствуешь себя несчастным из-за того, что не можешь шпионить.
– Возможно, – с грустью согласился Селиг.
– Эта девушка заставила тебя обратиться к старой, неуклюжей методе угадывания мыслей, к которой приговорен весь мир, и тебе это не понравилось. Да?
– Зачем ты так, Том?
– И что ты хочешь мне сказать?
– Да ничего. Я только говорю, что есть на свете девушка, мысли которой я не могу читать, что я никогда не был в таком положении, и вот я спрашиваю, нет ли у тебя теории, почему эта девушка такая… такая, как она есть?
– У меня нет, – ни в голове, ни над головой.
– Ну, тогда ладно. Я…
Но Найквист еще не закончил.
– Ты понимаешь, – продолжал он, – так я не могу решить, непроницаема ли она вообще или только для тебя, Дэвид? (Да, подобную возможность он как-то упустил из виду.) Приведи ее ко мне через день-два и позволь взглянуть на нее. Может быть, я смогу чем-то помочь тебе.
– Хорошо, – согласился Селиг без особого энтузиазма. Он понимал, что такая встреча необходима и неизбежна, но сама мысль о том, чтобы представить Китти Найквисту, обеспокоила его, и он никак не мог сообразить почему.
– Договорились, – сказал он. – Слушай, у нас тут небольшой переполох. Я свяжусь с тобой, Том.
– Приводи ее, – заключил Найквист.

Глава 23

Дэвид Селиг 
Селиговедение. Проф. Селиг 
10 ноября 1976 

Энтропия как фактор ежедневной жизни

Энтропия определяется в физике как математическое выражение уровня, при котором энергия термодинамической системы рассеивается настолько, что не может превратиться в работу. В более общих метафорических терминах энтропию можно описать как стремление любой системы, включая и Вселенную целиком, к увеличению беспорядка и инертности. То есть все на свете, все вещи становятся со временем все хуже и хуже, пока не станут такими скверными, что мы даже потеряем возможность понимать, насколько они скверны.
Великий американский физик Джозайя Уиллард Джиббс (1839–1903) первым применил в химии второй закон термодинамики – закон, определяющий непроизвольное увеличение беспорядочности энергии в замкнутой системе. Именно Джиббс наиболее четко сформулировал принцип спонтанного возрастания беспорядка по мере старения Вселенной. Среди тех, кто распространил взгляды Джиббса на сферу философии, был блестящий математик Норберт Винер (1884–1964), который сказал: «Энтропия возрастает, в результате все замкнутые системы Вселенной естественно тяготеют к распаду и обезличиванию, к потере своих характерных свойств, движутся от менее вероятного состояния к более вероятному, от организованности и дифференциации, при которых существуют различные свойства и формы, к единообразию и хаосу. Во Вселенной Джиббса порядок вероятен наименее, а хаос – наиболее. Но хотя Вселенная как целое склонна к деградации, в ней имеются отдельные анклавы, противостоящие общему упадку, с временной и ограниченной тенденцией к росту организованности. Жизнь находится в одном из таких анклавов».
Итак, Винер объявляет живых существ вообще и человека в частности героями войны против энтропии. В другом пассаже он называет это войной против зла: «Без этого редкостного органического несовершенства (то есть фундаментального элемента случайности в строении Вселенной) было бы очень трудно определить, что именно мы считаем злом. Человеческие существа, – утверждает Винер, – являются выразителями антиэнтропийного процесса. У нас есть рецепторы чувств. Мы общаемся друг с другом. Мы используем то, что узнаем друг от друга. Поэтому мы – нечто большее, чем пассивные жертвы универсального хаоса. Мы, человеческие существа, – не изолированные системы. Мы принимаем пищу, которая генерирует энергию внешнего мира, и в результате сами являемся частицей этого большого мира, в котором содержатся источники нашей жизни. Но гораздо важнее то, что мы принимаем из того же мира информацию наших органов чувств и действуем на ее основе». Иными словами, тут налицо обратная связь. С помощью коммуникаций мы учимся управлять средой. И Винер говорит: «Путем управления и коммуникаций мы постоянно боремся с тенденцией природы к деградации организованного и разрушению осмысленного: тенденцией… к росту энтропии. Мы не только наблюдатели последней стадии умирания мира». То есть в конечном итоге энтропия неизбежно всех нас сумеет распять, хотя на коротком отрезке мы можем победить.
Но что, если человеческое существо превратится, нечаянно или намеренно, в изолированную систему?
Скажем, отшельник. Вот он живет в темной пещере, куда не поступает никакая информация. Питается грибами, которые дают ему достаточно энергии для поддержания существования. В его распоряжении только собственные духовные и ментальные ресурсы, но они в конце концов исчерпываются. Постепенно хаос подчиняет его себе, силы энтропии захватывают его ганглии, его синапсы, все меньше данных поставляют ему чувства, и вот он полностью покоряется энтропии. Он перестает двигаться, расти, дышать, вообще как-либо функционировать. Подобное состояние мы называем смертью.
Для этого не надо даже прятаться в пещере. Можно уйти во внутреннюю эмиграцию, отгородившись ото всех источников жизненной энергии. Такое бывает, когда источники энергии угрожают тебе самому, выводят тебя из равновесия. Но и равновесие само по себе тоже является угрозой, хотя обычно этого и не замечают. Многие семейные люди яростно сражаются за равновесие. Они держатся друг за друга, но изолируют себя от остальной Вселенной, превращаются в замкнутую систему из двух элементов, из которой, во имя мертвенного равновесия, изгоняется всякая жизнь. Двое могут погибнуть так же, как одиночка. Я бы назвал это единобрачным заключением. По словам моей сестры Джудит, она бросила своего мужа, потому что, живя с ним, почувствовала, что умирает со скуки. Впрочем, Джудит порядочная стерва.
Естественно, закрытость чувств не всегда зависит от собственной воли. Она приходит, хотите вы того или нет. Но иной раз она зависит и от нас, если мы сами забираемся в коробку; правда, порой нас запихивают в нее. Это я говорю об энтропии, которая неизбежно всех нас прижмет, рано или поздно. «Зрение, слух, обоняние – все уходит, – как заметил добрый старый Билл Ш.», и кончим мы без зубов, без глаз, без всего на свете. Без всего! Или, как сказал тот же умный человек, час за часом мы зреем и зреем, затем час за часом гнием и гнием, вот и весь сказ, и нечего больше добавить.
Я предлагаю в качестве примера самого себя. О чем говорит печальная история этого человека? Неизбежное притупление редкостной способности. Ослабление притока информации извне. Частичная смерть при жизни. Разве сам я не жертва энтропийной войны? Не застывал ли я, не немел ли на ваших глазах? Не очевидны ли мои боль и горечь? Кем я буду, когда перестану быть самим собой? Я умираю, я сгораю, я тлею. Самопроизвольное гниение. Судороги упадка. Я создан ради уничтожения. Я становлюсь пеплом и прахом и буду ждать метлу, которая меня выметет.

Очень красноречиво, Селиг. Получишь «А». Написано ясно и сильно. Чувствуется превосходное знание надлежащих источников. Будешь первым в классе. Ну что, теперь тебе лучше?

Глава 24

Это была безумная идея, Китти. Глупая фантазия. Она никогда не воплотилась бы в реальность. Я хотел от тебя невозможного. Результат мог быть только один: я должен был раздосадовать тебя, надоесть и оттолкнуть. Впрочем, Найквист тоже виноват. Идея принадлежала ему. Но нет, вините меня одного. Разве следовало мне прислушиваться к безумцу? Меня вините, меня!

Аксиома: переделывать душу любимой значит грешить против любви, даже если ты воображаешь, что после переделки будешь любить ее еще сильнее.

Найквист предположил:
– Быть может, она тоже читает мысли, и блокада – результат интерференции, столкновение твоей передачи и ее, в итоге волны гасятся в одном направлении или в обоих. Вот и нет передачи, ни от нее к тебе, ни от тебя к ней.
Было это в августе 1963 года, через две или три недели после нашей встречи, Китти. Мы еще не жили вместе, но уже побывали парочку раз в постели.
– У нее нет ни намека на телепатию, – возразил я. – Она здоровая, совершенно нормальная, уравновешенная девушка. И потому никаких мыслей она не читает.
– Не будь так уверен, – сказал Найквист.
Он еще не был знаком с тобой. Хотел познакомиться, но я не торопился вас свести. И ты тоже ничего не знала про него.
– А ты считаешь, что телепаты – больные, ненормальные и неуравновешенные? – переспросил он. – Quod erat demonstrautum – что и требуется доказать. Говори за себя.
– Телепатия искажает природу человека, – настаивал я. – Затемняет душу.
– Твою, может быть. Но не мою.
Он был прав. Ему телепатия не вредила. А у меня, возможно, и не возникло бы никаких проблем, родись я без своего дара. Тогда я не мог бы оправдывать им свои многочисленные недостатки. Но бог знает сколько вокруг неврастеников, которые никогда не читали мыслей.

Силлогизм: 
Некоторые телепаты – не неврастеники.
Некоторые неврастеники – не телепаты.
Поэтому телепатия и неврозы не обязательно вытекают друг из друга.

Вывод: 
Ты можешь выглядеть заурядным, как пирожок с капустой, и все-таки быть телепатом.

Но я в это не верил. Под моим давлением Найквист согласился, что, если у тебя есть телепатический дар, ты проявишь его бессознательно. Я, однако, не заметил у Китти ничего такого. Тогда Найквист предположил, что может существовать скрытый талант: дар есть, но неразвитый, бездействующий, затаившийся под корой, но как-то экранирующий, Китти, твой мозг от моего проникновения.
– Это всего лишь гипотеза, – заметил Найквист.
И я не смог преодолеть искушение.
– Допустим, ты обладаешь скрытой силой. Нельзя ли ее пробудить?
– Почему бы и нет? – усмехнулся Найквист.
Мне хотелось поверить ему. Я представлял себе, как у тебя пробуждается способность к неограниченному восприятию, ты принимаешь мыслепередачи с такой же легкостью и четкостью, как мы с Найквистом. Какой же всеобъемлющей станет тогда наша любовь! Мы полностью откроемся друг другу, избавимся от мелочных претензий и недомолвок, которые так мешают слиянию душ даже самых близких любовников. Мы уже некоторым образом испытали подобного рода близость с Найквистом, само собой разумеется, не в любви. Конечно, тогда все было иначе. В сущности, он мне даже не нравился, меня отталкивала его склонность к грубым шуткам. Но ты – другое дело. Ах, если бы только я мог пробудить тебя, Китти! Я спросил Найквиста: как он полагает, возможно ли это?
– Попробуй и узнаешь. Пробуй. Посидите в темноте, держась за руки, постарайся передать ей свою энергию. Попытка не пытка.
– Да, – согласился я. – Пожалуй, стоит попытаться.
В тебе под спудом таилось очень много, ты казалась мне, Китти, скорее полуфабрикатом, чем настоящим, сформировавшимся человеком. Тебя окружала атмосфера некоторой, что ли, подростковости. Ты выглядела гораздо моложе своих лет. Если бы я не знал, что ты закончила колледж, я бы дал тебе лет 18 или 19. Ты мало что читала помимо специальной литературы – математика, компьютеры, технология, а поскольку эти предметы были за пределами моих интересов, я считал, что ты вообще ничего не читаешь. Ты почти не путешествовала, твой мир ограничивался Атлантикой и Миссисипи, дальше Иллинойса ты не заезжала ни разу. Даже твой сексуальный опыт был не столь уж велик: трое мужчин до 22 лет, и только с одним из них серьезные отношения. Так что я мнил тебя комом глины, ожидающим руки опытного ваятеля. Я собирался стать твоим Пигмалионом.
В сентябре 1963-го ты переехала ко мне. Мы проводили так много времени в моей квартире, что ты согласилась: нет смысла ездить туда и обратно. Я ощутил себя женатым человеком: над моими картинами висели мокрые чулки, на полочке в ванной появилась чужая зубная щетка, в раковине оказывались длинные волосы. И каждую ночь мою постель согревало тепло твоего тела, а прохладные гладенькие ягодицы прижимались к моему животу. Инь и ян! Я давал тебе книги: стихи, романы, эссе. Как прилежно ты их глотала! Ты читала Триллинга в автобусе по дороге на работу, Конрада – в спокойные часы после обеда, Йейтса – воскресным утром, пока я охотился за «Таймс». Но думаю, ты с трудом отличала лорда Джима от Счастливчика Джима Кингсли Эмиса, Малькольма Лаури от Малькольма Каули, Джеймса Джойса от Джеймса Килмера. Твой прекрасный ум так легко справлялся с машинными языками КОБОЛ и ФОРТРАН, но ты откладывала в сторону «Потерянный мир», сбитая с толку, задавала наивные вопросы девочки-школьницы, которые просто злили меня. «Безнадежный случай», – думал я иногда. Но однажды, когда биржа была закрыта, ты привела меня в свой компьютерный центр, и я был подавлен. Твои объяснения того, как устроена и действует аппаратура, оказались для меня непонятнее санскрита. Совсем другие слова, другой строй мышления. Но все же я надеялся перекинуть между нами мостик.
Выбрав подходящий момент, я, как бы между прочим, заговорил об экстрасенсорных явлениях. «Наверное, было бы приятно, – сказал я, – установить прямую связь между людьми: мозг с мозгом». Я постарался не выдать своей заинтересованности, волнения и отчаяния, подал это как хобби, как развлечение в часы досуга. И, поскольку я не мог читать твои мысли, Китти, мне было легче взывать к твоей объективности. Я и взывал к ней. Стратегия моя не позволяла мне признаваться в том, что я телепат. Я не хотел напугать тебя, Китти, не хотел давать тебе повод отвернуться от меня, узнав, что я урод или по меньшей мере что-то вроде лунатика. Просто хобби такое, Китти, хобби!
Ты никак не могла поверить в сверхчувственное. «То, что нельзя измерить вольтметром или записать на энцефалограмму, не существует вообще», – говорила ты. «Надо быть терпимее, – возражал я. – Телепатические силы есть. Я знаю, что они есть. (Осторожнее, Дэви!) Правда, сам я не могу читать мысли и никогда не был знаком с телепатами». Я решил не бороться с твоим скептицизмом, приглашая кого-то третьего, на нем демонстрируя игру в угадывание мыслей. Но у меня имелись и другие аргументы: «Возьми опыты Райна, возьми Зенера с его картами. Как ты объяснишь их, если сверхчувственного не существует? А очевидные удачи с телекинезом, телепортацией, ясновидением?..»
Ты оставалась скептичной, холодно отвергая данные, на которые я ссылался. Ты рассуждала ясно и непререкаемо; ибо чувствовала себя в науке, вернее, в применении научного метода исследования, как рыба в воде. «Райн, – сказала ты, – стряпает свои достижения, работая со смешанными группами и отбирая затем только тех, кто выдает удачные результаты, а всех остальных исключая. И публикует лишь те данные, которые подтверждают его тезисы. У него статистическая аномалия, а не телепатическая. Кроме того, экспериментатор пристрастен, а это неизбежно приводит к разного сорта бессознательным ошибкам, невниманию к тончайшим искажениям, приходящим извне». Я осторожно предложил тебе провести опыт, предоставив самой выбрать процедуру. «Хорошо», – сказала ты. Думаю, тебе просто приятно было что-то делать вместе со мной. В ту пору – это было в начале октября – мы уже сознательно искали общие интересы, поскольку пробелы в твоей начитанности тяготили и тебя и меня.
Мы решили – как же я старался, чтобы это выглядело твоей собственной идеей, – сосредоточиться на передаче друг другу зрительных образов. Подобрали пачку картинок и попробовали мысленно их передавать. У меня до сих пор сохранились записи тех экспериментов.

Я видел: 

1. Гребную лодку
2. Ноготки в поле
3. Кенгуру
4. Девочек-близнецов
5. Эмпайр-стейт-билдинг
6. Снежную вершину
7. Профиль старика
8. Баскетболиста на подаче
9. Слона
10. Локомотив

Твои догадки: 

1. Дубы
2. Букет роз
3. Президент Кеннеди
4. Статуя
5. Пентагон
6.? (неясный образ)
7. Ножницы
8. Кухонный нож
9. Трактор
10. Самолет

Точно тебе не удалось угадать ничего. Но в четырех случаях из десяти получились близкие ассоциации: ноготки и розы, небоскреб и Пентагон, слон и трактор, локомотив и самолет (цветы, здания, перевозчики тяжестей, транспорт). Достаточно, чтобы подать нам ложную надежду на возможность передачи мыслей.
А вот запись следующего опыта:

Ты видела: 

1. Бабочку
2. Осьминога
3. Пляж в тропиках
4. Мальчика-негра
5. Карту Южной Америки
6. Блюдо с яблоками и бананами
7. Мост Джорджа Вашингтона
8. «Толедо» Эль Греко
9. Автостраду в часы пик
10. Баллистическую ракету

Мои догадки: 

1. Трамвай
2. Горы
3. Ландшафт. Яркое солнце
4. Автомобиль
5. Виноград
6. Курс фондовой биржи
7. Памятник Вашингтону
8. Книжная полка
9. Улей
10. Улисс Грант

Не было точных догадок и у меня. Но три близкие ассоциации из десяти: тропический пляж и солнечный ландшафт, мост Вашингтона и памятник Вашингтону, автострада со снующими по ней машинами и улей. Общее: солнечный свет, Вашингтон и оживленное движение в тесноте. Во всяком случае, не просто совпадения, а какие-то ассоциации. Я уверяю, что угадывал все время втемную, не старался что-либо воспринять, и даже и теперь не считаю, что между нами возникла некая связь. Тем не менее эти столкновения образов, возможно даже случайные, возбудили твое любопытство. «В этом что-то есть», – признала ты. И мы продолжили.
Мы варьировали условия передачи мыслей. Пытались ставить опыты в полной темноте, в разных комнатах. Пробовали при свете, держась за руки. Пробовали во время секса. Я входил в тебя, крепко прижимался и усиленно думал о тебе, а ты – обо мне. Пробовали после выпивки. Пробовали натощак. Пробовали по ночам, изо всех сил стараясь не заснуть, в надежде, что мозги наши, одуревшие от усталости, пропустят ментальные импульсы сквозь разделяющий нас барьер. Мы попробовали бы травку или кислотку, но в 1963 году мало кто знал о наркотиках. Мы обсуждали добрую дюжину способов наладить телепатический контакт. Может быть, ты сама припомнишь какие-нибудь подробности; житейские трудности стерли их из моей памяти. Целый месяц, ночь за ночью, мы упорно стремились осуществить нашу бессмысленную затею. Твой интерес к ней сначала возрастал, а потом, перевалив через вершину, начал спадать. Ты прошла через все фазы, от скептицизма через спокойную заинтересованность к энтузиазму, а затем – к убеждению в неизбежном провале и к ощущению бессилия, вызывающему усталость, скуку и раздражение. Я ничего этого не понимал. Я думал, что ты так же предана делу, как и я. Но старания наши уже не были ни опытами, ни игрой. Они стали, как ты догадалась, чем-то вроде одержимости; ты несколько раз спрашивала в ноябре, не пора ли нам перестать заниматься ерундой. «У меня голова болит от этого мыслечтения», – призналась ты однажды. Но я не мог отступиться, Китти, я отвергал твои доводы и настаивал на продолжении экспериментов. Я был пойман на крючок, был прибит гвоздями к этому чертову кресту и безжалостно требовал от тебя новых усилий. Во имя любви я тиранил тебя, воображая, что телепатическую Китти я пересоздам заново. Раз в десять дней какой-нибудь безумный проблеск взбадривал мой идиотский оптимизм. Мы как бы пробились, как бы слили на мгновение наши сознания. Как же мог я бросить все, когда мы были так близки к цели? На самом деле мы никогда к ней не приближались.
В начале ноября Найквист пригласил нас на обед из экзотических блюд, которые заказал в своем любимом китайском ресторане. Поскольку он умел устраивать такие вещи, отказываться было бы нелепо. Так что, волей-неволей, мне пришлось вас познакомить. До того, в течение трех месяцев, я скрывал тебя от него, более или менее намеренно, из боязни, в причинах которой сам не отдавал себе отчета. Мы опоздали, потому что ты долго прособиралась, и когда пришли, все уже сидели за столом, человек пятнадцать, целиком избранное общество. Избранное, разумеется, не для тебя, – что ты знала о поэтах, композиторах и писателях? Я представил тебя Найквисту. Он улыбнулся, промурлыкал комплимент и спокойно поцеловал в щечку. Ты выглядела робкой, была почти напугана его самоуверенностью. Но он тут же отвернулся и пошел открывать дверь очередному гостю. А немного спустя, когда мы уже налили первые бокалы, я мысленно спросил его: «Что ты думаешь о ней?»
Но он был слишком занят другими гостями и не ответил. Я самовольно вторгся в его череп, порылся в мыслях, поискал свой вопрос. Верхние слои его мышления занимали тривиальные хозяйские заботы: он одновременно приглашал выпить, направлял беседу, распоряжался, чтобы подали яйца по-китайски, проверял по памяти список гостей, чтобы узнать, кто еще не пришел. Но я пробился сквозь все эти мелочи и отыскал место, где находились его впечатления о Китти. И сразу узнал то, что хотел и чего боялся. Он мог читать твои мысли. Да! Для него ты была открыта, как и все другие люди: непрозрачной ты оставалась только для меня по неведомой нам причине. Найквист же мгновенно проник в тебя, воспринял, составил о тебе суждение. Он увидел, что ты неопытная, незрелая, наивная, но привлекательная, даже очаровательная. (Он и впрямь увидел тебя именно такой. Я не стараюсь по личным мотивам искажать его мнение. Ты была очень молода, безрассудна, это он и разглядел.) Я онемел. Я окаменел от ревности. Я трудился неделю за неделей, пытаясь проникнуть в твой ум, и ничего не достиг, а Найквист раскрыл тебя сразу, Китти, сразу и до самых глубин. Сначала я заподозрил, что он нарочно изводит меня. Неужели он на самом деле мог читать тебя? Или же просто дразнил меня своими домыслами?
Найквист уловил мое сомнение:
– Ты не доверяешь мне? Но я же читаю ее отлично.
– Может быть, да, а может, и нет.
– Хочешь, чтобы я доказал?
– Как?
– Смотри!
Ни на секунду не прекращая разыгрывать из себя гостеприимного хозяина, он вошел в твой мозг, для меня по-прежнему запертый. Вот так, в первый и в последний раз, я увидел твою душу, отраженную в зеркале мозга Найквиста. Я увидел себя твоими глазами. О! Не того я ожидал. Пожалуй, внешне я выглядел лучше, чем на самом деле: плечи шире, черты лица правильнее. Без сомнения, тело мое тебе нравилось. Но эмоции! Я представлялся тебе строгим отцом, беспощадным учителем, ворчливым тираном. «Читай то, читай это, покажи, что ты умная девочка! Учись старательно, чтобы быть достойной меня!» Ох! А это горячее возмущение нашими телепатическими опытами! Для тебя они были не только бесполезным, хуже того – бесконечно скучным, нездоровым и утомительным копанием в каком-то безумии. Ночь за ночью быть кроликом для надоедливого маньяка-экспериментатора! Даже в минуты интимной близости над нами довлела идиотская озабоченность соприкосновением разумов. О, как ты страдала из-за меня, Китти! Каким занудой ты меня считала!
Мгновенного взгляда было более чем достаточно. Как ужаленный я отпрянул, поспешно отключился от Найквиста. Ты испуганно посмотрела на меня, как будто ощутила тончайшую ментальную энергию, разлитую по комнате и открывавшую мне тайны твоей души. Ты поморщилась, щеки твои разрумянились, ты сделала большой глоток из бокала. Найквист глянул на меня с саркастической улыбкой, а я даже не смог посмотреть ему прямо в глаза. Но и тогда я все еще не верил до конца. Разве не случалось такого раньше, чтобы отражение уродовало истинную картину? Можно ли доверять тому изображению, которое показал мне Найквист? Может быть, он подкрасил его или исказил? Что-то приглушил, что-то преувеличил? Неужели на самом деле я так измучил тебя, Китти, или же Найквист раздул легкое недовольство, изобразил его откровенной неприязнью? Я предпочел не поверить тому, что до такой степени надоел тебе. Все мы склонны видеть вещи такими, какими нам хочется. Но я дал себе слово в будущем относиться к тебе помягче.
Позднее, после угощения, я заметил, что ты оживленно разговариваешь с Найквистом в дальнем углу комнаты. Ты явно кокетничала с ним, как со мной в первый день нашего знакомства в брокерской конторе. Я подумал, что вы обсуждаете меня и отнюдь не расхваливаете, попытался подслушать разговор через мозг Найквиста, но при первом же моем поползновении он сердито посмотрел на меня: «Убирайся вон из моей головы!»
Я подчинился. Я слышал твой смех, неестественно громкий, он прорывался сквозь гул общих разговоров. И тогда меня поднесло к какой-то скульпторше, маленькой японке, чья плоская смуглая грудь непривлекательно выглядывала из низкого выреза. Я забрался к ней в голову, узнал, что она думает по-французски и не возражала бы, если бы я пригласил ее к себе домой. Но домой я поехал с тобой, Китти, неуклюжий и угрюмый, сидел рядом в пустом вагоне метро, а когда я спросил, о чем вы говорили с Найквистом, ты беспечно ответила: «О, мы шутили обо всем на свете. В общем, развлекались».

Недели две спустя, ясным осенним днем президент Кеннеди был убит в Далласе. После катастрофического падения курса биржа закрылась рано. Мартинсон тоже запер свою контору и выгнал меня на улицу. Я, как и все, не мог поверить в реальность происходящего. Кто-то стрелял в президента! Кто-то убил президента! Пуля попала президенту в голову!.. Президент опасно ранен… Президент доставлен в госпиталь Паркленд… Над президентом совершены последние обряды… Президент мертв, президент!!! Я никогда не интересовался политикой, но эта катастрофа потрясла меня. Из всех кандидатов, за которых я голосовал в своей жизни, победил только Кеннеди. И они убили его! Вот и вся политическая биография в одной-единственной краткой, кровавой фразе. А теперь президентом будет Линдон Джонсон. Согласен ли я? Я очень склонен к стабильности. Мне было десять лет, когда умер Рузвельт; Рузвельт был президентом всю мою жизнь. Я попробовал на язык незнакомые звуки «президент Трумэн» и отверг их, решив сразу же, что все равно буду называть его Рузвельтом, поскольку привык, что президента должны звать именно так.
В тот ноябрьский день, шагая, испуганный и ошеломленный, домой, я со всех сторон воспринимал эманации страха. Повсеместно господствовала паранойя. Мужчины принимали воинственный вид, шли, выставив вперед одно плечо. Из-за занавесок со всех этажей выглядывали бледные женские лица. Водители на перекрестках вертели головами, как будто ожидая, что на Бродвей вот-вот выкатят танки штурмовиков. (В те часы все были уверены, что убийство президента – это лишь начало правого путча.) На улицах никто не задерживался, все спешили домой – запереться в своем тихом убежище. Случиться могло всякое: стаи волков на Риверсайд-драйв, погром, затеянный обезумевшими патриотами… Из своей квартиры – окна заперты, дверь на замке – я пытался прозвониться к тебе в компьютерный центр, думая, что, может быть, ты не слыхала новостей. Может статься, я просто хотел услышать твой голос в такое драматическое время. Но телефонная линия была занята. Я решил подождать минут двадцать. Ждал, беспомощно шагая из спальни в гостиную и обратно, крутил диск приемника, надеясь, что хоть один диктор объявит о том, что он уцелел. В конце концов забрел на кухню и только тогда увидел на столе твою записку. Ты сообщала, что уходишь окончательно, что не можешь больше со мной оставаться. На записке было указано время: 10.30 утра. Другая эпоха, до убийства президента. Я распахнул дверь в спальню и лишь теперь заметил то, что как-то не бросилось мне в глаза: твоих вещей не было.
Когда женщины покидают меня, Китти, они уходят внезапно и тайком, без предупреждения.

Вечером я позвонил Найквисту, к этому времени телефон уже работал. «Китти у тебя?» – спросил я. «Да, у меня, – ответил он. – Подожди минутку». И передал трубку тебе. Ты сказала, что намерена пожить с ним некоторое время, пока не разберешься в себе. Он очень помогает. Нет, ты не таишь на меня обиды, тебе было даже хорошо со мной. Все произошло потому, что, как тебе кажется, я – бесчувственный человек, тогда как он, то есть Найквист, инстинктивно, интуитивно ощущает твои эмоциональные желания. Он может направить тебя на верный жизненный путь, а я на это не способен. Так что ты уходишь к нему за утешением и любовью. «Прощай, – сказала ты, – и спасибо за все». Я тоже пробормотал «прощай» и положил трубку. Ночью погода изменилась: черное небо и холодный дождь. Дж. Ф.К. провожали в могилу. Я пропустил все: не видел гроба в ротонде, не видел ни стойкой вдовы и прелестных детишек, ни убийства Освальда, ни похоронной процессии; я не стал свидетелем исторических событий. В понедельник – день национального траура – я написал тебе, Китти, то неуместное письмо, где во всем признался, попытался объяснить, к чему стремился и зачем, поведал о своем телепатическом даре, описал его влияние на мою жизнь, разоблачил Найквиста, предупредил, что и он обладает той же силой, что он может читать твои мысли и у тебя не будет от него никаких секретов, убеждал не поддаваться на обман, уверял, что он – не человек, он – машина, запрограммированная на самообслуживание, разъяснял, что тайная сила сделала его жестким и холодным, а меня – мягким и нервным, настаивал на том, что он такой же ненормальный, больной, как и я, человек-манипулятор, не способный любить, способный только использовать. Я написал в заключение, что он причинит тебе зло, если ты проникнешься к нему симпатией, ты станешь тогда уязвимой. Ты не ответила, и я никогда больше о тебе не слышал. Тринадцать лет! У меня нет ни малейшего понятия о том, что с тобой случилось. Может быть, я никогда не узнаю правды. Но поверь: я любил тебя, милая, любил по-своему, неуклюже, люблю и теперь. Но ты потеряна для меня навсегда.

Глава 25

Селиг просыпается в унылой, мрачной больничной палате, весь опухший, одеревеневший. Вероятно, это клиника Святого Луки, возможно, отделение реанимации. Нижняя губа у него распухла, левый глаз открывается с трудом, в носу свистит при каждом вдохе. Видимо, его принесли сюда на носилках, после того как баскетболисты прекратили свою игру. Дэвид пробует поглядеть вниз, но шея упорно не хочет сгибаться. Скосив глаза, он видит только серовато-белый больничный халат. Дышать больно. Кажется, что ребра царапают друг друга. Сунув руку под халат, он нащупывает голую грудь, она не забинтована. Но он не знает, радоваться этому или беспокоиться.
Он осторожно садится, и сразу на него наваливается масса впечатлений. Палата переполнена, кровати стоят вплотную. Между ними занавески, но они не задернуты. Больные в большинстве своем негры, многие в тяжелом состоянии, обвешены гирляндами проводов и трубочек. Ножевые ранения? Порезы от стекла при авариях? У каждой кровати толпятся, жестикулируя, споря, ругаясь, друзья и родственники. Нормальная тональность – дикий вопль. По палате дрейфуют бесстрастные сестры, обращая на больных не больше внимания, чем сторожа в музее – на мумии. На Селига тоже никто не обращает внимания, кроме него самого, он сам себя обследует. Кончиками пальцев трогает щеки. Без зеркала не видно, как его отделали, но на лице нащупываются болезненные места. Левая ключица болит, словно после удара каратиста. В правой коленке пульсирует боль, как будто он вывихнул ногу. Но все же повреждений не так много, вероятно, у него был шок.
Мозг как в тумане. От больных соседей доходят какие-то сигналы, но ничего определенного. Селиг воспринимает одну только ауру, без слов. Желая узнать о своем состоянии, он трижды окликает проплывающих мимо сестер, спрашивает у них время. Его собственные часы исчезли. Однако медицина игнорирует его. Наконец улыбчивая черная толстуха в розовом платье с оборками говорит: «Без четверти четыре, милый». Четыре утра или четыре дня? «Скорее, все-таки четыре дня, – решает Дэвид, – посетителей много». Напротив него по диагонали две сестры начинают устанавливать что-то вроде системы внутривенного питания с пластиковой трубкой, вставленной в ноздрю громадного негра, лежащего без сознания, перебинтованного с головы до ног. Желудок самого Селига не сигнализирует о голоде. Его тошнит от химической вони госпиталя, он с трудом удерживается от рвоты. Будут ли его кормить вечером? Долго ли продержат? И кто будет платить? Надо ли просить, чтобы известили Джудит? И сильно ли ему досталось?
В палату входит практикант, коротенький смуглолицый человек, плотный, крепко сбитый, судя по внешности, пакистанец. Из его нагрудного кармашка разительным контрастом белоснежному халату торчит грязный и мятый носовой платок. К удивлению Селига, он направляется прямо к нему. «Рентген показал, что переломов нет, – говорит он твердым, не допускающим возражений тоном. – Только мелкие ушибы, царапины, порезы, легкое сотрясение мозга. Мы можем вас выписать. Вставайте, пожалуйста».
– Постойте, – робко возражает Селиг. – Я же только что очнулся. Не знаю, что со мной было. Кто меня принес? Долго ли я был без сознания? И что…
– Ничего не знаю, – говорит медик. – Вас выписали, нужна кровать. Вставайте. Я тороплюсь, у меня много работы.
– Сотрясение мозга? Но не следует ли мне пролежать хотя бы ночь, если у меня сотрясение? Или ночь уже прошла? Какое сегодня число?
– Вас принесли сегодня после полудня. – Врач раздражается все сильнее. – Поместили в реанимацию, провели обследование. Кто-то избил вас на лестнице у библиотеки. – И снова он безоговорочно требует немедленно встать, строго глядит и тычет в Селига пальцем.
Селиг пробует заглянуть в его мозг, но находит там только раздражение и нетерпение. Он с трудом сползает с кровати. Тело его будто скручено проволокой. Кости трутся друг о дружку и противно скрипят. Все еще кажется, что их кончики царапают грудь. Не ошиблись ли рентгеновские лучи? Он снова начинает переспрашивать доктора, но поздно. Тот уже двигается к следующей кровати, продолжая обход.
Селигу приносят одежду. Он задергивает занавеску и одевается. Да, на рубашке следы крови, как он и опасался, и на брюках тоже. Непорядок. Проверяет вещи: все налицо – бумажник, часы, гребешок. А теперь что? Уходить? Все молчат. Селиг неуверенно направляется к двери, выходит беспрепятственно в коридор. Но тут, как будто из эктоплазмы, перед ним материализуется врач, который указывает на другую палату, через коридор от прежней.
– Подождите, пока за вами придет охранник.
– Охранник? Какой охранник?
Оказывается, как он и боялся, ему придется подписать какие-то бумаги, прежде чем его отсюда выпустят. Когда же он кончает со всей этой бюрократией, появляется толстый сероликий человек лет шестидесяти в форме охраны кампуса. Слегка задыхаясь, он спрашивает:
– Селиг – это вы?
Селиг признается, что да, это он.
– Вас хочет видеть декан. Сами дойдете или кресло прикатить?
Они вместе выходят из госпиталя, направляются по Амстердам-авеню к воротам кампуса на 115-й улице. Охранник держится рядом, вплотную, но не говорит ни слова. Вскоре Селиг оказывается в приемной декана Колумбийского университета. Охранник сидит рядом, руки на коленях, на лице выражение скуки. Селиг недоумевает. Что это значит? Его арестовали? С какой стати? И почему он должен бояться декана? Он зондирует мозг охранника, но не видит там ничего, кроме разрозненных обрывков тумана. Он принимается гадать, кто сейчас деканом? Деканов своей эпохи он помнит хорошо. Лоуренс Чемберлен с тугим галстуком и широкой улыбкой; Мак-Найт, энтузиаст студенческого братства («Сигма Чи», кажется), приверженец традиций в духе девятнадцатого века. Но все это было двадцать лет назад. После Чемберлена и Мак-Найта наверняка сменилось несколько их преемников. Правда тех Селиг ничего не знает, он не читал бюллетеней колледжа.
Голос из-за двери:
– Декан Кашинг его примет.
– Заходите, – говорит охранник.
«Кашинг? – Селиг улыбается про себя. – Очень подходящая фамилия для декана».
Прихрамывая, он входит в кабинет: каждый шаг дается ему с трудом. Из-за полированного, сверкающего стола на него глядит моложавый мужчина с гладкими щеками, образцовый молодой начальник в консервативном темном костюме. Первая мысль Селига – о быстротекущем времени. Да, многое изменилось. Для него декан всегда был авторитетом, обязательно стариком или по крайней мере человеком среднего возраста. Этот же – явно его ровесник. И лишь теперь до Селига доходит, что декан не только его ровесник, но и соученик. Это же Тед Кашинг из выпуска 1956 года, заметная фигура в те давнишние времена, староста, футбольная звезда, круглый отличник – сплошные «А». Хороший знакомый, хотя и не близкий друг. Селига все еще удивляет, что он уже не молод, дожил до того времени, когда его поколение занимает командные высоты.
– Тед! – восклицает он. – Боже! Ни за что бы не догадался. Когда же…
– Садись, Дэви, – предлагает Кашинг вежливо, но без особого дружелюбия. – Тебе здорово досталось?
– В клинике сказали, что кости целы. Но, чувствую, на мне живого места нет. – Садясь в кресло, он показывает кровавые пятна на одежде и царапины на лице. Говорить трудно, челюсти скрипят при каждом движении. – Эх, Тед, много времени прошло. Может быть, лет двадцать не видались. Ты сам вспомнил мою фамилию или ее узнали из документов, что были в бумажнике?
– Мы оплатим счет за лечение, – говорит Кашинг, делая вид, что не расслышал вопроса Селига. – Если будут еще медицинские расходы, мы оплатим их тоже. Можешь сообщить о них письменно.
– Лучше сказать лично. А если тебя беспокоит, что я обращусь в прессу или подам в суд, то я не стану этого делать. Мальчишки всегда будут мальчишками, они выражают свои чувства немножко сверх меры, но…
– Мы не очень беспокоимся насчет прессы, Дэви, – говорит Кашинг спокойно. – На самом деле речь идет о том, чтобы обвинение не предъявили тебе.
– Мне? За что? За то, что меня измолотили твои баскетболисты? За то, что моя голова попортила их бесценные лапы? – На лице Селига болезненная гримаса, Кашинг же совершенно серьезен. Короткое молчание. Селиг старается понять шутку Кашинга. Не находит разумного объяснения, пробует проникнуть в мозг декана, но упирается в глухую стену. Устал, не может пробиться, в конце концов говорит вслух: – Я не понимаю, что ты имеешь в виду. В чем меня обвиняют?
– В этом. – Только сейчас Селиг замечает пачку бумаг на столе у декана. Кашинг пододвигает их к нему. – Узнаешь? Погляди!
Несчастные творения Селига! Зачетные сочинения – все его творчество: «Одиссей как выразитель своей эпохи», «Романы Кафки», «Эсхил и трагедия Аристотеля», «Смирение в философии Монтеня», «Вергилий как проводник Данте». На некоторых из них отметки: «А-», «Б+», «А», и комментарии на полях, главным образом похвальные. На других только помарки и пятна. А вот и те, которые он собирался вручить сегодня, до того как на него напал Лумумба.
– Ладно, вы поймали меня, – признается Селиг.
– Твое?
– Да.
– Писал за деньги?
– Да.
– Это печально, Дэви. Очень печально.
– Мне нужно было зарабатывать на жизнь. После колледжа, как известно, стипендию не платят.
– И сколько тебе платили?
– Три-четыре доллара за страницу.
Кашинг качает головой.
– Ты был мастером своего дела. Подобным бизнесом занимаются еще восемь или десять парней, но всем им до тебя далеко.
– Спасибо.
– Однако и у тебя был по меньшей мере один прокол. Мы спрашивали Лумумбу, за что он тебя бил. Он сказал, что заказал тебе сочинение, а ты сделал не пойми что, содрал с него деньги и не захотел вернуть. Ладно, с ним мы разберемся сами, но сейчас разговор о тебе. Мы очень долго пытались найти тебя, Дэви.
– В самом деле?
– Мы разослали ксероксы твоих работ в добрую дюжину отделений, предупреждая, чтобы они обращали внимание на твою машинку, твой стиль. Не везде нам удалось найти понимание. Похоже, что не на всех факультетах озабочены тем, какие им сдают работы. Но мы беспокоились, Дэви, мы были чрезвычайно озабочены. – Кашинг подается вперед, смотрит в упор на Селига. Напрасно Селиг ищет сочувствия в этих суровых глазах. Он отводит взгляд. – Мы вплотную приступили к поискам несколько недель назад, – продолжает Кашинг. – Разоблачили парочку твоих клиентов, пригрозили им исключением, и они назвали твою фамилию. Но мы не знали, где ты живешь, у нас не было возможности найти тебя. Так что мы ждали. Мы понимали, что ты покажешься снова, будешь раздавать заказы и предлагать услуги. А затем нам сообщили, что баскетболисты на лестнице кого-то бьют, и мы нашли тебя с папкой нерозданных сочинений. Вот так оно и было. Теперь твоя лавочка закрыта, Дэви.
– Я вынужден потребовать адвоката. Я буду отрицать все, когда вы предъявите мне эти бумаги.
– Не стоит быть формалистом.
– Придется, если вы потащите меня в суд, Тед.
– Нет, – качает головой Кашинг. – Мы не будем преследовать тебя, если только не появятся новые сочинения. У нас нет желания посадить тебя в тюрьму. Вообще-то, я не уверен, что это уголовное дело. Мы хотели бы помочь тебе. Ты болен, Дэви. Для человека с твоими способностями, с твоими знаниями пасть так низко, делать поганые курсовые работы для мальчишек – это печально, Дэви, это до ужаса печально. Мы обсуждали здесь твое положение, декан Беллини, декан Томпкинс и я, и у нас возник план. Мы можем подыскать тебе работу в кампусе, может быть, в качестве ассистента. Всегда есть докторанты, которым требуются помощники для их исследований, и у нас имеется фонд, мы можем предложить тебе оплату, не слишком много, но не меньше, чем ты зарабатывал на этих сочинениях. Кроме того, у нас есть психологическая консультация. Она не для окончивших колледж, но я не вижу причин, по которым они могли бы отказать тебе, Дэви, если ты к ним обратишься. Что касается меня лично, мне неприятно, что человек из нашего выпуска оказался в таком трудном положении, и только из духа солидарности я хочу сделать все возможное, чтобы помочь тебе выполнить то, что ты обещал, когда…
Кашинг разошелся. Он развивает тему, жалея и не осуждая, он предлагает помощь товарищу. Селиг же слушает невнимательно, он заметил, что мозг Кашинга открывается. Растворяется стена, которая раньше разделяла их умы, возможно, потому, что Селиг был утомлен и напуган. Сейчас Селиг может воспринять общий фон сознания Кашинга, энергичного, сильного, способного, но вместе с тем традиционного и даже ограниченного республиканского разума, прозаического разума члена Лиги плюща. И главное для Кашинга не забота о Селиге, а благодушное самодовольство. Кашинг чрезвычайно доволен собой. От него исходит яркое, насыщенное излучение счастливого обывателя. У него есть все: коттедж с многоярусным цветником, высокая жена-блондинка, трое красивых детей, лохматая породистая собака, новая машина «Линкольн Континентал». А пробившись немного глубже, Селиг видит, что заботливость Кашинга притворная. За серьезным взглядом, искренней, сердечной, сочувственной улыбкой прячется откровенное презрение. Да, Кашинг презирает его. Кашинг считает, что Селиг продажен, бесполезен, ничего не стоит, позор человечества в целом и выпуска 1956 года в частности. Кашингу он противен физически и морально, Кашинг думает, что он не мытый, грязный, может быть, сифилитик или же гомосексуалист. Для Кашинга он как нищий для буржуа. Благополучному декану просто невозможно понять, как этот человек, удостоившийся чести получить образование в Колумбийском университете, позволил себе настолько опуститься, так низко пасть. Селиг даже вздрагивает, ощутив отвращение бывшего соученика. «Неужели я такая мерзость?» – спрашивает он себя.
Он все лучше, все глубже постигает Кашинга. И вот Селига уже не заботит, что тот его презирает. Дэвида сносит в некую абстракцию, он больше не отождествляет себя с этим ничтожным хамом, какого видит перед собой Кашинг. А что такое сам Тед, собственно говоря? Может он проникнуть в чужой мозг? Может ощутить восторг подлинного контакта с другим человеческим существом? Вот богоподобный Селиг как турист прогуливается по мозгу этого жалкого, самодовольного Кашинга, видит его истинную цену, его подлинное Я. Бесстрастный, высокомерный декан – всего лишь шелуха. Под ней настоящий Кашинг, которого сам Кашинг не знает, Селиг же видит его насквозь.
Давно уже Дэвид не был так счастлив. Вокруг него разливается золотое сияние. По туманным лугам бежит он навстречу заре, зеленые ростки нежно щекочут его ноги, сквозь густую листву пробивается солнечный свет, капельки росы поблескивают холодным огнем. Просыпаются птицы, слышится вдали их щебет, дремотный и нежный. Селиг бежит по лесу, и он не один, в его ладони покоится чья-то рука; он знает, что никогда не был и не будет одинок. Под его босыми ногами лесная почва, сырая и губчатая. Он бежит. Он бежит. Невидимый хор берет гармоничную ноту, держит и держит, поднимаясь к великолепному крещендо, а когда, вырвавшись из рощи, Селиг выбегает на освещенный солнцем луг, этот звук заполняет Вселенную, гремит, отзываясь волшебным эхом. И тогда Селиг падает навзничь, обнимает землю, раскинув руки, утопая в ароматной траве, ощущая ладонями кривизну планеты. Вот это контакт! Вот это восторг! Его окружают другие разумы. Их голоса доносятся со всех сторон. «Иди к нам, – зовут они. – Присоединяйся, будь одним из нас!» – «Да! – кричит Селиг. – Да. Я за восторг жизни. Я за радость контакта. Я отдаюсь вам». Они прикасаются к нему, он прикасается к ним. «Для этого, – понимает он теперь, – для этого я получил мой дар, мой талант, мое благословение. Для этого момента признания и осуществления». Присоединяйся к нам! Присоединяйся! Да, да, да! Птицы! Невидимый хор! Роса. Луг. Солнце! Он хохочет, вскочив на ноги, пускается в безумный пляс. Он поет, запрокинув голову, и голос его обретает силу и выразительность и легко подлаживается под общую тональность песни. Да! Да! О сближение, о слияние, союз, единство! Он больше не Дэвид Селиг. Он – их частица, и они – его часть. В этом радостном ослеплении он утрачивает свое Я, сбрасывает все, что утомляло, заботило, печалило его, откидывает страхи и неуверенность, все, что многие годы отделяло его от самого себя. Он раскрывается, он открыт полностью, и единый голос Вселенной свободно входит в него. Он впитывает. Он воспринимает. Он излучает. Да! Да, да, да!
Селиг знает, что восторг этот будет длиться вечно.
Но тут, в прекрасный миг познания, оно ускользает от него. Радостный хор затихает. Солнце заходит за горизонт. Море, отступая, обнажает берег. Селиг силится удержать радость, но чем больше силится, тем больше теряет. Как остановить отлив? Как? Как? Пение птиц уже еле слышно. Становится прохладнее. Все уходит от него. В одиночестве стоит он в сгущающейся тьме, вспоминая восторг, охвативший его на мгновение, вспоминая и утрачивая воспоминание. Требуется громадное усилие воли, чтобы удерживать радость. Нет! Ушла! Внезапно – полнейшая тишина. Самые последние звуки замирают вдалеке, струнный инструмент, кажется, виолончель. Пиччикато, красивое, меланхоличное. Тванг. Протяжная нота хора. Твинг. Лопнула струна. Твонг. Расстроилась лира. Твакг. Твинг. Твонг. И ничего более. За трепетными звуками виолончели следует молчание. Музыка умирает, молчание побеждает. Тишина гремит в пустом черепе. Дэвид больше ничего не слышит. Он ничего не чувствует. Один! Совсем один!
– Так тихо! – бормочет он. – Так пусто. Так – пусто – здесь.
– Селиг! – чей-то низкий голос. – Что с тобой, Селиг?
– Все в порядке. – Он пытается встать, но ему не на что опереться, вокруг нет ничего прочного. Он проваливается сквозь стол Кашинга, сквозь пол кабинета, падает сквозь планету, ищет и не находит твердой почвы. – Так тихо, Тед. Молчание, только молчание.
Сильные руки подхватывают его. Он с трудом различает вокруг какие-то смутные фигуры. Кто-то зовет доктора. Селиг качает головой, протестуя. Ничего страшного, вообще ничего, кроме молчания в голове, кроме молчания.
Кроме молчания.

Глава 26

Вот и зима. Небо и мостовая сливаются в единую бесформенную серую муть. Скоро выпадет снег. По какой-то причине три или четыре дня не было мусороуборочных грузовичков, и черные пластиковые мешки с отбросами громоздятся перед каждым домом. Однако вони нет, при таком холоде замерзают даже запахи. Никаких признаков органической жизни. Триумф бетона. Повсюду царит молчание. Тощие черные коты неподвижно лежат вдоль аллеи, не коты, а скульптуры. Машин почти нет. Идя по улице от метро к дому Джудит, я прячу глаза от прохожих. Смущаюсь, как инвалид, который только что выписался из больницы и еще стесняется своего увечья. Естественно, я уже не могу узнать, что люди обо мне думают, теперь их головы для меня закрыты, упакованы в непроницаемые ледяные блоки. Но тем не менее мне кажется, что, глядя на меня, они видят, во что я превратился. «Это Дэвид Селиг, – должно быть, думают они. – Какой же он беспомощный! Плохо же он хранил свой дар! Запутался и все растерял, остолоп!» И я чувствую вину в том, что разочаровал их. Но не так уж и винюсь. В глубине души, на самом нижнем уровне сознания я не жалею о потере. «Я – то, что я есть, – говорю я себе. – Теперь я буду таким. Мне наплевать, если вам не нравится. Принимайте меня таким. Если не можете принять, игнорируйте».

«Поскольку идеальная честность возможна только в одиночестве, самый лучший разговор – это молчание. Молчание слышно всем людям, во все времена и во всех местах». Так написал в 1849 году Генри Торо в своем эссе «Неделя на реках Конкорд и Мерримак». Конечно, Торо был неудачником, человеком крайностей, неврастеником. В молодости, сразу после окончания колледжа, он влюбился в девушку по имени Эллен Сьюэлл, но она отказала ему. Он так и не женился. А мог ли он жениться вообще? Трудно представить себе, чтобы Торо действовал активно. О, возможно, он и не умер девственником, но держу пари, что сексуальная жизнь была у него убогой. Подозревая, он даже не онанировал. Можете вы представить себе, что он сидел у своего знаменитого пруда и дрочил член? Бедный Торо.
Молчание можно слушать, Генри.
Подходя к дому Джудит, я воображаю себе, что встречаю на улице Тони. Мне кажется, я вижу высокую фигуру, идущую ко мне от Риверсайд-драйв, без шляпы, в свободном оранжевом пальто. Я узнаю ее за полквартала. Странно, но я не чувствую волнения, я совершенно спокоен, почти неподвижен. В другое время я мог бы даже пересечь улицу, чтобы избежать неприятного свидания, но не теперь; спокойно стою, улыбаюсь, поднимая руку в приветствии.
– Тони? – говорю я. – Ты не узнаешь меня?
Она недоуменно хмурится, но мгновение спустя вспоминает.
– Дэвид? Здравствуй.
Лицо ее вытянулось, скулы стали острее. В волосах поблескивают седые пряди. В давние дни нашей близости у нее был забавный седой локон на лбу, очень необычный; теперь же седина рассеяна беспорядочно. Да, конечно, ей уже далеко за тридцать. Не девушка. Но внешне не очень изменилась. Почти такая же, как в тот год, когда мы познакомились. Только возмужала, пожалуй, стала зрелой. И такая же красивая, как всегда. Но Тони не будит во мне желания. Все страсти ушли, Селиг. Все страсти ушли. И она тоже не выказывает волнения. Я вспоминаю нашу последнюю встречу, боль на ее лице, груду раздавленных окурков в пепельнице. Теперь она смотрит вежливо и безразлично. Мы оба миновали море бурь.
– Ты хорошо выглядишь, – говорю я. – Сколько прошло, лет восемь, девять?
Я знаю ответ. Просто я испытываю ее. И она выдерживает экзамен.
– Лето 68-го.
Мне приятно, что она не забыла, все-таки я глава в ее биографии.
– Ну, а ты как живешь, Дэвид?
– Неплохо.
Бессодержательный разговор.
– Чем ты занимаешься?
– Я – в «Рэндом Хаус». А ты?
– Свободный художник. То там, то тут.
Замужем ли она? Руки ее в перчатках, не видно, есть ли кольцо. Спросить не решаюсь, а зондировать уже не способен. Заставляю себя улыбнуться, переминаюсь с ноги на ногу. Молчание становится невыносимым, невозможно перекинуть мостик. Неужели мы так быстро исчерпали все темы? И нет никакой возможности контакта, если не восстановится тот, болезненный?
– Ты изменился, – говорит она.
– Постарел. Устал. Лысею.
– Не то. Ты изменился внутренне.
– Надо думать.
– Я плохо чувствовала себя рядом с тобой. Как бы подташнивало…
– Плохо чувствовала себя после того… странствия?
– И до, и после, – говорит она.
– И тебе всегда было со мной нехорошо?
– Всегда. Не знаю почему. Даже когда мы были близки, я чувствовала себя… настороже, что ли, не в равновесии, слегка нездоровой. Но теперь это ушло. Совсем. Поче- му бы?
– Время лечит все раны, – изрекаю я. Мудрость ора- кула.
– Вероятно, ты прав… Боже, как холодно! Как ты думаешь, будет снег?
– Скоро будет. Все к тому идет.
– Ненавижу холод. – Она зябко ежится.
Между прочим, я не знал, как она переносит зиму.
Мы провели вместе лишь весну и лето. Странно, до чего же я к ней сейчас равнодушен. Если она пригласит меня к себе домой, я, наверно, скажу: «Нет, спасибо, я иду навестить сестру». Конечно, Тони смотрится, с ней можно иметь дело. Но ауры ее я не чувствую. Она не излучает, вернее, я не воспринимаю. Она – как бы статуя Тони, подобно тем котам на аллее. Интересно, как у меня с чувствами теперь, когда я не способен воспринимать ауру?
– Рада была повидать тебя, Дэвид, – говорит она. – Давай как-нибудь встретимся.
– Обязательно. Выпьем, поговорим о прошлом.
– Мне будет приятно.
– И мне. Даже очень.
– Береги себя, Дэвид.
– И ты, Тони.
Мы улыбаемся друг другу, я шутливо машу рукой, и мы расходимся. Я иду на запад, она спешит вверх против ветра к Бродвею. Мне стало немножко теплее после встречи с Тони. Все так спокойно, дружелюбно, никаких эмоций. Все умерло. Все страсти проходят. «Рада была видеть тебя, Дэвид. Давай как-нибудь встретимся». Когда же я дохожу до угла, то вспоминаю, что не спросил номер ее телефона. Тони! Тони! Скрылась из виду. Как будто и не было ее здесь никогда.

Из за трещинки в арфе ничтожной 
Стала музыка невозможной 
И молчание все растет… 

Это Теннисон: «Мерлин и Вивиан». Вы же знали эту строчку о трещине в арфе. Знали? А знали вы, что это Теннисон? Я не знал. Но моя арфа треснула. Тванг. Твинг. Твонг.
А вот еще маленький литературный перл:
«Каждый звук молчаньем кончит, но молчанье не умрет».
Сэмюэл Миллер Хейгмен написал это в 1876 году. В стихотворении под названием «Молчи». Слыхали вы когда-нибудь раньше о Сэмюэле Хейгмене? Я не слыхал. Ах, Сэм, кем бы ты ни был, ты – мудрый старый кот.

Однажды летом, когда мне было восемь или девять лет, во всяком случае до появления Джудит, я с родителями поехал на несколько недель отдыхать в Катскилл. Там был детский дневной лагерь, где нас обучали плавать, играть в теннис и футбол, учили искусству, ремеслу и всему такому прочему, освобождая старшим время для джина, рома и иных алкогольных услад. Один из дней отвели боксу. Дома я был сам себе хозяин, развлекал себя сам и никогда в жизни не надевал боксерских перчаток. Так что, будучи никаким бойцом, я не проявлял особого энтузиазма. В ожидании своей очереди я смотрел на бокс со всевозрастающей тревогой. Это побоище! Это избиение! Эти окровавленные носы!
Затем подошла моя очередь. Моим противником был мальчик по имени Джимми, на несколько месяцев моложе меня, но выше, тяжелее и гораздо, так сказать, спортивнее. Я даже думал, что тренеры свели нас намеренно, чтобы Джимми убил меня: я никогда не был их любимчиком. Я начал дрожать еще до того, как на меня надели перчатки.
«Раунд первый!» – объявил судья, мы начали сходиться. Я отчетливо услышал, что Джимми собирается ударить меня в челюсть, и, когда его перчатка метнулась к моему лицу, нырнул и ударил его в живот. Он пришел в ярость, нацелился тут же стукнуть меня в ухо, но я услышал и это, отступил на шаг и ударил его в шею, возле адамова яблока. Он отвернулся, чуть не плача, и, собравшись с силами, возобновил атаку, но я по-прежнему воспринимал все его намерения. Он не достал меня ни разу. Впервые в жизни я ощутил себя крепким, умелым, энергичным. Колотя его, я глянул в сторону, за пределы нашего импровизированного ринга, и увидел своего отца, красного от гордости, а рядом – отца Джимми, сердитого и смущенного. Закончился первый раунд. Я вспотел, пыжусь, ухмыляюсь.
Во втором раунде Джимми сразу ринулся вперед, надеясь превратить меня в пыль. Неистово размахивая кулаками, он все целился мне в голову. Но я держался за пределами досягаемости его рук, отступал, пританцовывал, опять ударил его в живот, а когда он выпрямился, стукнул в нос. Он упал и залился слезами. Судья очень быстро досчитал до десяти и поднял мою руку. «Эй, Джо Луис! – радостно вопил мой отец. – Эй, Вилли Пеп!»
Судья предложил мне подойти к Джимми, помочь ему подняться и пожать руку. Но я четко уловил, что Джимми намерен стукнуть меня головой в зубы. И тогда я подошел к нему сбоку, встал рядом и шлепнул кулаком по согнутой спине. Это потрясло Джимми. «Дэвид жулит! – заскулил он. – Дэвид жулит!»
Как они все ненавидели меня за мой ум. Умом они считали мой тайный дар. Скромное умение угадывать мысли – вот что оно мне дало. Но теперь это все в прошлом, теперь это не проблема.
Джудит открывает дверь. На ней старенький серый свитер и синие джинсы с дыркой на коленке. Я горячо обнимаю ее, крепко прижимаю к себе добрых полминуты. Из комнат слышится музыка. Кажется, «Идиллия Зигфрида». Сладкая, любовная, примиряющая музыка.
– Снег идет? – спрашивает она.
– Нет еще. Серо, холодно, но снега нет.
– Я приготовлю тебе выпить. Заходи в комнату.
Я стою у окна. Редкие хлопья снега липнут к стеклу. Появляется мой племянник, изучает меня с дистанции в тридцать футов. Потом улыбается и говорит:
– Привет, дядя Дэвид!
Должно быть, Джудит подучила его. «Будь вежлив с дядей Дэвидом, – вероятно, сказала она. – Он плохо себя чувствует. У него было много неприятностей». И вот ребенок стал вежливым с дядей Дэвидом. Не помню, чтобы он когда-нибудь раньше мне улыбался. Он даже не гулькал мне, когда лежал в колыбели.
«Привет, дядя Дэвид!» Хорошо, малыш. Я усек.
– Привет, Пол! Как поживаешь?
– Прекрасно, – говорит он. На этом вежливость истощается. Ему не велели спрашивать о моем здоровье, и он, выбрав игрушку, погружается в свои занятия. Но глаза его продолжают изучать меня, и я не вижу в них симпатии.
Вагнер кончается. Я проглядываю пластинки, выбираю одну, ставлю на проигрыватель. Это Шенберг – «Просветленная ночь». За музыкой бурных страданий следует спокойствие и смирение. Снова тема смирения. Прекрасно. Прекрасно. Звуки струн обволакивают меня. Богатый, сочный хор. Появляется Джудит, приносит мне стакан с ромом. И что-то послабее для себя – шерри или вермут. Она выглядит немного усталой, но очень дружелюбна, очень открыта.
– Твое здоровье! – говорит она.
– Взаимно!
– Хорошую музыку ты поставил. Очень многие не любят Шенберга, считают, что он чересчур чувствительный и нежный. Ранний Шенберг, конечно.
– Да, – соглашаюсь я. – Романтические соки высыхают, когда мы становимся старше. Ну, а ты как в последнее время?
– Ничего особенного. Все по-старому.
– А Карл?
– Я больше не встречаюсь с ним.
– О?!
– Разве я не говорила тебе?
– Нет. В первый раз слышу.
– Я еще не привыкла говорить тебе все, Дэви.
– Привыкай. Ты и Карл…
– Он стал очень уж настойчивым, все приставал с женитьбой. Я сказала, что еще рано, я еще не знаю его достаточно, боюсь заново перестраивать свою жизнь, а может быть, новый порядок будет вовсе не по мне. Он обиделся. Начал читать мне лекцию о том, что не следует уклоняться от сложностей и обязательств, о недопустимости саморазрушения, ну и всякую такую муть. И меня осенило, я увидела его суть: он не муж, а вроде отца – большой, помпезный, строгий. Не любовник, а наставник, ментор, профессор. А я не хочу этого. Я задумалась, каким же он станет через десять или двадцать лет. Я буду еще молода, а ему уже за шестьдесят. И я поняла, что у нас нет общего будущего. Я сказала ему это так мягко, как могла. Он не звонил уже дней десять. Полагаю, что и не позвонит.
– Мне жаль.
– Не надо жалеть, Дэви. Уверена, я сделала все правильно. Карл хорош для меня, но так будет не всегда. Была в моей жизни фаза Карла. Очень длинная фаза. Но не следует ее затягивать, если знаешь, что все равно все кончится.
– Да, – соглашаюсь я. – Конечно.
– Хочешь еще рому?
– Немножко.
– А как ты? – спрашивает она. – Расскажи о себе. Как ты живешь теперь, когда… ну, когда…
– Когда кончилась суперменская фаза?
– Ну да. Она на самом деле прошла?
– На самом деле. Все прошло. Без сомнения.
– Ну и что теперь, Дэви? Как без нее?
Справедливость! Мы постоянно слышим о справедливости, о Божественном правосудии. Он следит за справедливостью. Он наказывает безбожников. Справедливость! Но где она – справедливость? Где правосудие Бога? Может быть, Он на самом деле умер, или в отпуске, или попросту рассеянный, невнимательный? Посмотрите на Его справедливость. Вот Он насылает наводнение на Бангладеш. Плюх! Миллион человек мертвы, развратники и девственники вместе. Правосудие? Может быть. Может быть, невинные жертвы были не так уж невинны. Хлоп! У монахини в лепрозории язва проказы на губе. Правосудие? Хлоп! Собор, который верующие строили двести лет, разрушен землетрясением за день до Пасхи. Хлоп! Хлоп! Бог смеется нам в лицо. И это правосудие? Где? Какое? Возьмем мой случай. Я совершенно объективен. Я не просил сделать меня суперменом. Мне вручили мой дар при рождении. Непостижимый каприз Бога. Но каприз этот определил мою личность, сформировал меня, плохо сформировал, отклонил от нормы. Я не желал этого дара, не просил его. Если же вы считаете генетическую наследственность кармой, плевал я на такую карму. Выдернули карту наугад, Бог сказал: «Пусть это дитя будет суперменом». И вот оно! Юный Селиг стал суперменом в узком смысле этого слова. В узком смысле и временно. Все установил Бог. Бог дал мне изоляцию, страдание, одиночество, даже жалость к самому себе. Справедливость? Где? Господь дал черт знает зачем, и Господь взял. Сила ушла. Теперь я обыкновенный человек, такой, как вы, и вы, и вы. Поймите меня правильно: я примирился со своей судьбой, я полностью приемлю ее, я не прошу у вас жалости, просто я хочу сделать маленький вывод. Теперь, когда сила ушла, кто я есть? Как мне определить самого себя? Я потерял мое отличие, мой дар, мою силу, мою рану, мою неповторимость. Все, что осталось у меня, – это воспоминание о том, что я был не похож на всех остальных. Ну, и что мне теперь делать? Как относиться к человечеству, когда отличие мое ушло, а я все еще здесь? Оно умерло, а я все еще жив. Какую странную вещь проделал ты со мной, Боже! Я не протестую. Ты же понимаешь. Я только спрашиваю, спокойно и рассудительно. Спрашиваю о природе небесного правосудия. Я думаю, что старый арфист у Боэция правильно понимал Тебя. Ты позволяешь нам впасть в грех и оставляешь в ничтожестве. За все грехи наказание на Земле. Это разумное объяснение. Ты всесилен, Боже, но отказываешься отвечать за все. Хорошо это? Я полагаю, что у меня тоже есть разумное объяснение. Если существует справедливость, почему же в жизни так много несправедливого? Если ты действительно за нас, Боже, почему Ты даруешь нам жизнь, переполненную болью? В чем справедливость для слепорожденных детей? Для детей, родившихся с двумя головами? Для детей, родившихся с даром, которого нет у других? Я просто спрашиваю, Боже, верь мне, я готов принять Твое решение, я склоняюсь перед Твоей волей, – а какой у меня выбор, в сущности? – но дано же мне право спросить?
– Эй, Боже? Боже? Ты слышишь меня, Боже?
Не думаю, что Ты слышишь. И не думаю, что дал маху. Полагаю, Ты меня просто… Э-эх!
Ди-да-ди-ду-да-ди-да. Музыка кончается. Небесная гармония наполняет комнату. Все сливается в единстве. Хлопья снега кружатся за оконным стеклом. Давай, Шенберг. Ты понимал, по крайней мере, пока был молод. Ты уловил истину и положил ее на нотную бумагу. Я слышу, что Ты говоришь. «Не задавай вопросов, – говоришь Ты. – Смирись! Только смиряться – таков девиз. Смирись, смирись! Что бы ни пришло к тебе, приемли!»

– Клод Жерманте приглашает меня поехать с ним в Швейцарию после Рождества, – говорит Джудит, – покататься на лыжах. Я могу оставить малыша у подруги в Коннектикуте. Но я не поеду, если я нужна тебе, Дэви. Ты в порядке? Можешь позаботиться о себе?
– Конечно могу. Я не парализован, Джуди. И не слепой. Поезжай в Швейцарию, если хочется.
– Я только на восемь дней.
– Выживу.
– Когда я вернусь, надеюсь, ты переедешь из тех до- мов. Ты должен жить ближе ко мне, чтобы мы могли чаще видеться.
– Может быть.
– Я могу познакомить тебя с кем-нибудь из моих подруг. Если тебе хочется.
– Прекрасно, Джуди.
– Не слышу энтузиазма.
– Относись ко мне легче, Джуди. Не высыпай на меня миллион идей сразу. Мне нужно время, чтобы привыкнуть.
– Хорошо. У тебя как бы новая жизнь, правда, Дэви?
– Новая жизнь? Да. Новая жизнь, вот что это такое, Джуди.

Вьюга. Машины исчезли под белым покрывалом. За обедом радиокомментатор сообщает, что к утру толщина снежного покрова будет восемь или десять дюймов. Джудит пригласила меня остаться на ночь, переночевать в комнате для прислуги. Ну, почему бы и нет? Отныне и навсегда, почему я должен отталкивать ее? Утром мы пойдем с Полом в парк, возьмем с собой санки. Снегопад действительно сильный. Снег так красив. Все укрывает, все подметает, очищает этот усталый, разлагающийся город, его разлагающееся население. Я не могу отвести глаз от окна, стою, прижавшись лицом к стеклу. В руке у меня стакан с бренди, но я забываю отхлебывать, потому что снег загипнотизировал меня своими чарами.
– У! – кричит кто-то у меня за спиной.
Я вздрагиваю, коньяк выплескивается из стакана на стекло. В испуге поворачиваюсь, готовый защищать свою жизнь, но инстинктивный страх сменяется смехом. Джудит тоже смеется.
– В первый раз в жизни я подловила тебя, – говорит она. – Впервые за тридцать один год.
– Ты чертовски напугала меня.
– Я стояла здесь три или четыре минуты, думая про тебя. Старалась, чтобы ты очнулся, но нет, ты не реагируешь, пялишься на снег. Так что я схитрила, заорала прямо в ухо. Ты на самом деле испугался, Дэви? Ты не притворяешься?
– Думаешь, я тебе все время врал?
– Нет, конечно, нет.
– Тогда почему ты решила, что я притворяюсь?
– Не знаю. Кажется, я немного сомневалась. Но больше не сомневаюсь. О, Дэви, Дэви, мне так больно за тебя.
– Не надо, – говорю я. – Пожалуйста, не надо.
Она тихонько плачет. Как это странно – видеть, что Джудит плачет. Из любви ко мне. Из любви ко мне!

Все спокойно.
Мир белый снаружи и серый внутри. Я принимаю это. Думаю, жизнь станет спокойнее. Молчание станет моим языком. Будут еще открытия и узнавания, но ничего чрезвычайного. Может быть, вернутся какие-то краски. Может быть.
Живя, мы ворчим. Умирая, живем. Я помню это, держу в уме. И буду в хорошем настроении. Тванг. Твинг. Твонг… Пока не умру вторично. Алло, алло, алло!

Книга черепов

1. Эли

По Новоанглийскому шоссе въезжаем с севера в Нью-Йорк. Оливер, как всегда, за рулем. Неутомим, расслаблен, окно полуоткрыто, свежий ветерок полощет длинные светлые волосы. Тимоти обмяк на сиденье рядом. Спит. Второй день наших пасхальных каникул: уродливые островки почерневшего снега свалены грязными кучами на обочине. В Аризоне не будет мертвого снега. Рядом со мной на заднем сиденье Нед что-то царапает в потрепанном, скрепленном спиралью блокноте, заполняя страницу за страницей своим почерком с левым наклоном. Его темные глазки светятся демоническим блеском. Наш дешевенький, голубенький Достоевский. В левом ряду сзади взревел грузовик, обошел нас и вдруг, круто подрезав, влез в наш ряд, почти не оставив нам места. Мы чуть не вмазались. Оливер ударил по тормозам, выругался. Тормоза взвизгнули, нас швырнуло вперед. Через долю секунды он перестроился в пустой правый ряд, чтобы в нас не врезалась машина сзади. Тимоти проснулся.
– Какого черта? – пробурчал он. – Неужто так трудно дать мне чуток вздремнуть?
– Мы едва не погибли, – пылко сказал ему Нед, подавшись вперед, выплевывая слова в большое розовое ухо Тимоти. – Забавно получилось бы, да? Четыре положительных молодых человека, направляющихся на запад за вечной жизнью, раздавлены грузовиком на Новоанглийском шоссе. Их гибкие молодые конечности разметались по всей обочине.
– Вечная жизнь, – произнес Тимоти. Ругнулся. Оливер хохотнул.
– Шансы пятьдесят на пятьдесят, – заметил я уже не в первый раз. – Экзистенциальная игра. Двоим достанется жизнь вечная, двоим – смерть.
– Экзистенциальное дерьмо, – откликнулся Тимоти. – Старик, ты меня удивляешь. Как это тебе только удается выдавать это экзистенциальное число с таким серьезным видом? Ты что, и вправду веришь ?
– А ты нет?
– В «Книгу Черепов»? В твою аризонскую Шангри Ла?
– Если не веришь, то почему тогда потащился с нами?
– Потому что в Аризоне в марте тепло. – В разговоре со мной он употреблял легкий, небрежный тон гоя из деревенского клуба Джона О`Хары. Он так умело им пользовался, что меня всего передергивало. За его спиной восемь поколений лучших людей страны. – Могу же я позволить себе сменить обстановку, старичок.
– И это все? – спросил я. – В этом и состоит вся глубина твоих философских и эмоциональных обоснований этой поездки? Ты заставляешь меня испытывать чувство вины. Одному Богу известно, почему ты считаешь нужным вести себя так отстраненно и хладнокровно, когда речь идет о таких вещах. А еще этот твой тягучий акцент; а это аристократическое убеждение в том, что обязательства любого рода – нечто грязное и неприличное, что они…
– Не надо меня обличать, пожалуйста, – перебил Тимоти. – У меня нет настроения углубляться в этнопсихологический анализ. Довольно утомительное занятие.
Произнес он это вежливо, уходя от разговора с назойливо настойчивым еврейским мальчиком, вполне дружелюбным, достойным истинного американца способом.
Больше всего я ненавидел Тимоти, когда он начинал щеголять передо мной своей наследственностью, своим естественным произношением напоминая мне, что его предки основали эту великую страну, в то время как мои копали картошку в литовских лесах.
– Хочу еще немножко вздремнуть, – сказал он. Оливеру же заметил:
– Чуть повнимательней следи за этой долбаной дорогой, ладно? И разбуди меня, когда доберемся до Шестьдесят Седьмой.
Теперь, когда он обращался не ко мне – непростому, действующему на нервы представителю чуждой, малоприятной, но, что не исключено, превосходящей породы, – в его голосе произошла некоторая перемена. Теперь он сделался сельским помещиком, разговаривающим с простым крестьянским парнем. Такие отношения подразумевают отсутствие каких бы то ни было сложностей. Дело, конечно, не в том, что Оливер так уж прост. Но именно таков был его экзистенциальный образ в глазах Тимоти, и образ этот действовал, определяя их отношения независимо от реального положения вещей.
Тимоти зевнул и снова отключился. Оливер резко надавил на педаль газа, и мы стрелой помчались за грузовиком, ставшим причиной наших неприятностей. Обогнав его, Оливер перестроился и занял позицию впереди, как бы подзадоривая водителя сыграть еще разок в ту же игру. Я беспокойно оглянулся на красно-зеленое чудовище, нависшее над нашим задним бампером. Вверху неясно маячило злое, угрюмое, неподвижное лицо водителя: здоровенные небритые щеки, холодные глаза с прищуром, плотно сжатые губы. Будь его воля, он бы смел нас с дороги. От него исходили волны ненависти. Он ненавидел нас за то, что мы молоды, за то, что мы симпатичны (это я-то симпатичен!), за то, что у нас есть время и gelt учиться в колледже и забивать себе мозги всякими бесполезными вещами. Там, наверху, сидело само невежество, причем воинствующее. Плоская голова под засаленной тряпичной кепкой. Более патриотичный, с более высокими, чем у нас, моральными устоями трудяга-американец, раздосадованный тем, что вынужден болтаться за четырьмя щенками-умниками. Я хотел было попросить Оливера перестроиться, прежде чем нас протаранят, но тот не сходил с полосы, держа скорость на пятидесяти милях в час, блокировав грузовик. Иногда Оливер бывает очень упрям.

Мы уже въехали в Нью-Йорк по какому-то шоссе, прорезавшему Бронкс. Места, мне незнакомые. Я – дитя Манхэттена: ездил только подземкой. Даже автомобиль водить не умею. Автострады, машины, бензоколонки, будки сборщиков платы – все это материальные свидетельства цивилизации, с которой мне пришлось столкнуться лишь косвенно. Еще школьником наблюдал я за ребятами из предместий, наводнявших город по уикендам. Все они были в машинах, а рядом с ними сидели златовласые шиксы . Нет, не мой это мир, совсем не мой. Хоть и было им всего лет по шестнадцать-семнадцать, как и мне, они казались мне полубогами. С девяти до половины первого они раскатывали по побережью, а потом ехали обратно в Ларчмонт, Лоуренс, Верхний Монтклер, останавливались на какой-нибудь тихой тенистой улочке, перебирались со своими подругами на заднее сиденье, и в лунном свете мелькали белые бедра, спускались трусики, расстегивались молнии, следовали стремительные толчки, слышались стоны и покряхтыванья. А я тем временем ездил на метро в Вест-Сайд. Половое развитие по этой причине идет по-другому. В метро девицу не отдерешь. А как насчет того, чтобы заняться этим в лифте, поднимающемся на пятнадцатый этаж дома на Риверсайд-Драйв? А что вы скажете насчет занятий сексом на залитой гудроном крыше какого-нибудь жилого дома, на высоте двухсот пятидесяти футов над Уэст-Энд авеню, восходя к оргазму в то время, как вокруг тебя расхаживают голуби, неодобрительно наблюдающие за твоей техникой, наперебой воркующие по поводу прыща на твоей заднице? Нет, расти в Манхэттене – это значит вести совсем другую жизнь, полную неудобств и ограничений, которые губят твою юность. В то время как долговязые бездельники имеют возможность резвиться в своих мотелях о четырех колесах. Конечно, у нас, у тех, кто уживается с недостатками городской жизни, взамен вырабатываются другие качества. У нас более богатое, более интересное духовное содержание, поневоле сформированное неблагоприятными условиями. Разбивая людей по категориям, я всегда отделяю водителей от неводителей. С одной стороны – оливеры и тимоти, с другой – эли. Нед, если по справедливости, принадлежит ко мне подобным – неводителям, мыслителям, книжникам – интровертам, мучающимся, обделенным пассажирам подземки. Но у него есть водительские права. Что ж, еще одно доказательство извращенности его натуры.
Как бы там ни было, я радовался возвращению в Нью-Йорк, пусть даже так, проездом по пути на «золотой запад». Это моя почва. Точнее, была бы моей, если бы мы миновали незнакомый Бронкс и въехали бы в Манхэттен. Книжные лавки, киоски с сосисками, музеи, киношки (мы, жители Нью-Йорка, не называем их «киношки», но они  называют), толпы. Текстура, густота. Добро пожаловать в Кошерную Страну. Вид, греющий душу после месяцев, проведенных в плену патриархальной глуши Новой Англии с ее величественными деревьями, широкими проспектами, белыми конгрегационалистскими церквушками, голубоглазыми людьми. Как здорово сбежать от простоты Лиги Плюща вашего кампуса и снова вдохнуть задымленный воздух. Ночь в Манхэттене, потом – на запад. В пустыню. В лапы Хранителей Черепов. Я подумал о той разукрашенной странице старинной рукописи, архаичном шрифте, орнаментальной рамке с восемью ухмыляющимися черепами, каждый из которых заключен в квадратик с маленькими колоннами. Жизнь вечную тебе предлагаем. Насколько нереальной кажется мне сейчас вся эта затея с бессмертием, когда далеко на юго-западе сияют россыпью иллюминации канаты моста Джорджа Вашингтона, правее внимание привлекают парящие буржуазные башни Ривердейла, а впереди – пропахшая чесноком манхэттенская реальность. Мгновение внезапного сомнения. Эта сумасшедшая хиджра.
Быть такими дураками, чтобы воспринимать все это всерьез, чтобы вложить хотя бы на цент психологического капитала в зыбкую фантазию. Лучше плюнуть на Аризону и вместо нее поехать во Флориду, Форт-Л'одердейл, Дейтон-Бич. Вообразить всех тех томящихся, загорелых крошек, поджидающих искушенных парней с севера. И, как это уже не раз бывало, Нед словно прочел мои мысли. Окинув меня проницательным, вопрошающим взглядом, он тихо произнес:
– Никогда не умирать. Потрясающе! Но стоит ли за всем этим хоть что-нибудь реальное?

2. Нед

Самое восхитительное, самое возбуждающее, наиболее выигрышно эстетически для меня то, что двое из нас должны погибнуть, а двое оставшихся будут изъяты из смертного существования. Таковы условия, предлагаемые Хранителями Черепов, если только допустить, что, во-первых, Эли точно перевел рукопись, а во-вторых, под тем, что он нам поведал, есть какая-то почва. Перевод, как я полагаю, должен быть верным – он чертовски педантичен в филологических материях, – но нельзя упускать вероятность фальсификации, задуманной, возможно, самим Эли. Не исключено, что все это вообще бессмыслица. Не затеял ли Эли с нами какую-нибудь изощренную игру? Нет сомнения, он способен на все, этот лукавый иудей, напичканный всякими хитрыми штучками из гетто, и сочинил всю эту затейливую историю, чтобы заманить трех злосчастных гоев навстречу их гибели, ритуальному жертвоприношению в пустыне. Сначала тощего, того, голубого, да вознесется меч сверкающий над его нечестивой задницей! 
Скорее всего, я приписываю Эли гораздо больше изворотливости, чем есть на самом деле, отчасти наделяя его своей собственной болезненной, извращенной бисексуальной неуравновешенностью. У него вид искреннего, симпатичного еврейского юноши. В любой группе из четырех кандидатов, что решатся подвергнуться Испытанию, один должен добровольно выбрать смерть, а еще один – стать жертвой оставшихся двоих. Sic dixit liber calvariarum.
Смотри-ка, и я заговорил на языке Цезаря! Двое умирают, двое остаются жить: чудненькое равновесие, мандала о четырех углах. Я содрогаюсь от ужасного напряжения, находясь между небытием и бесконечностью. Для философа Эли это приключение представляет собой потустороннюю версию Паскалевой игры, экзистенциальная поездка «все-или-ничего». Для будущего художника Неда это проблема эстетическая, вопрос формы и содержания. Какая судьба выпадет на долю каждого из нас? Например, Оливеру, с его яростной крестьянской жаждой жизни: он вцепится в баклажку с вечностью, ему ничего иного не останется, он ни на мгновение не допустит возможности оказаться среди тех, кто должен будет уйти, чтобы двое других продолжали жить. А Тимоти, естественно, вернется из Аризоны невредимым и неумирающим, радостно помахивая своей платиновой ложкой. Ему подобных выводят, чтобы господствовать. Как же он может позволить себе умереть, если его ждут его капиталы! Вы только представьте себе доход при шести процентах годовых за, допустим, восемнадцать миллионов лет. Да он завладеет Вселенной! Это же потрясающе! Так что эти двое – явные кандидаты на бессмертие. Мы с Эли, следовательно, должны уступить, добровольно или нет. Теперь быстренько раскидать исполнителей на остающиеся роли. Эли, конечно, станет тем, кого должны убить: ведь еврею суждено всегда быть жертвой, верно? Они будут нахваливать его за то, что он открыл врата жизни вечной, прокопавшись в затхлых архивах, и в соответствующий момент церемонии – раз! – схватят его и дадут ему небольшую затяжку «Циклона-В». Окончательное решение проблемы Эли. В результате чего я остаюсь тем, кто по своей воле должен пожертвовать собой. Решение это, как сказал Эли, процитировав соответствующий стих из нужной главы, должно быть истинно добровольным, проистекающим из чистого, незамутненного позыва отдать себя на заклание. В противном случае оно не приведет к высвобождению требуемых флюидов. Очень хорошо, джентльмены, к вашим услугам. Одно ваше слово – и я свершу свой лучший поступок.
Незамутненное желание – возможно, первое в жизни. Однако два условия, два ограничения прилагаются. Ты, Тимоти, должен запустить руку в свои уоллстритские миллионы и оплатить приличное издание моих стихов: красивый переплет, хорошая бумага, предисловие кого-то из критиков, знающих свое дело, уровня не ниже Триллинга, Одена, Лоуэлла. Если я умру за тебя, Тимоти, если я пролью кровь, чтобы ты жил вечно, ты сделаешь это? И Оливер: от вас, сэр, я тоже потребую услуги. Как сказал бы Эли, quid pro quo есть sine qua non. В последний день своей жизни я хотел бы уединиться с тобой на часок, мой дорогой и прекрасный друг. Я хочу распахать твою девственную почву. Стань, в конце концов, моим, возлюбленный Ол! Обещаю проявить великодушие и прибегнуть к вазелину. О, твое гладкое, горячее, почти безволосое тело, твои тугие, атлетические ягодицы, твой сладкий нетронутый бутон. Для меня, Оливер. Для меня, для меня, для меня, все это для меня. Я отдам жизнь за тебя, если ты предоставишь мне на один-единственный вечерок свою задницу. Разве я не романтичен? Довольно деликатный выбор тебе предстоит, а? Решайся, Оливер, иначе сделка не состоится. Ничего, и ты согласишься. Пуританским нравом ты не отличаешься, да и человек ты практичный, всегда первый. Ты оценишь, насколько тебе выгодно отдаться. Ты получишь больше. Уж ублажи маленького голубого, Оливер. Иначе сделки не будет.

3. Тимоти

Эли воспринимает все гораздо серьезнее, чем остальные. На мой взгляд, это вполне закономерно: именно он раскопал и организовал это предприятие. И как бы там ни было, именно он обладает теми полумистическими качествами, той тлеющей восточноевропейской первозданностью, что позволяет ему преодолевать нечто грандиозное, для тебя, по здравому рассуждению, чисто воображаемое. Мне кажется, что это типично еврейская черта, связанная с каббалой и прочими штуками, так же как и высокий интеллект, физическая трусость, любовь к деланию денег, но что, собственно говоря, я знаю о евреях? Посмотри-ка на сидящих в этой машине. Самый высокий интеллект у Оливера, в этом нет никаких сомнений. Нед – трус: на него достаточно посмотреть, чтобы он съежился от страха. Я – человек денежный, хотя, Бог свидетель, я палец о палец не ударил, чтобы их заработать. Вот они, так называемые еврейские черты. А мистицизм? Мистик ли Эли? Возможно, ему просто не хочется умирать. И что же в этом мистического?
Нет, не в этом. Но когда речь заходит о том, чтобы поверить  в существование этого культа изгнанников из Вавилона, Египта или бессмертных еще откуда-нибудь, поверить … Что стоит тебе только прийти к ним, произнести нужные слова, и тогда они одарят тебя бессмертием… о господи! Да кто на это клюнет? Эли. Пожалуй, и Оливер. Нед? Нет, только не Нед. Нед не верит ни во что, даже в самого себя. И не я. Только не я, могу поспорить на свою задницу.
Зачем же я тогда еду?
Как я и сказал Эли: просто в Аризоне в это время теплее. А еще мне нравится путешествовать. Кроме того, мне кажется, что будет довольно забавно наблюдать за развитием событий, посмотреть, как мои соседи по комнате станут сновать по округе в поисках своей судьбы на столовых горах. Зачем вообще учиться в колледже, если избегать интересного опыта и не расширять свои знания в области природы человеческой заодно с приятным времяпровождением? Я еду туда не для того, чтобы изучать астрономию или геологию, но наблюдать за себе подобными существами, изображающими из себя идиотов. Тут тебе и образование, тут тебе и развлечение! Как сказал отец, направляя меня на учебу, предварительно напомнив, что я являюсь представителем восьмого поколения учившихся в этом заведении: «Никогда не забывай одну вещь, Тимоти: истинный предмет изучения человечества – сам человек. Это сказал Сократ три тысячи лет тому назад, и с тех пор эта мысль не утратила своей непреходящей ценности». Кстати, как мне удалось выяснить уже на втором курсе, на самом деле эти слова произнес один папа римский в восемнадцатом веке, ну да не важно. Ты учишься, наблюдая за другими, особенно если упустил свой шанс закалить характер в испытаниях, слишком хорошо изучив своих предков. Видел бы меня сейчас папаша в одной машине с голубым, евреем и деревенским увальнем. Полагаю, он бы одобрил мои действия, поскольку я не забываю, что я лучше, чем они.
Нед был первым, кому сказал Эли. Я видел, как они кучковались и шушукались. Нед смеялся. «Хватит меня дурачить, парень», – повторял он, а Эли при этом краснел. Нед и Эли очень близки, по причине того, как мне кажется, что оба тщедушны и принадлежат к угнетаемым меньшинствам. С самого начала было ясно, что как бы мы четверо ни группировались, они вдвоем всегда будут против нас с Оливером. Двое интеллектуалов против двух качков, грубо говоря. Двое голубых против двух… впрочем, нет, Эли не голубой, хоть дядя Кларк и утверждает, что все евреи в глубине души гомосексуалисты, даже если об этом и не подозревают. Но Эли выглядит  голубым из-за своей шепелявости и походки. Справедливости ради надо сказать, что он похож на голубого даже больше, чем Нед. Может быть, Эли и за девицами так приударяет, чтобы скрыть нечто? Как бы там ни было, Эли и Нед шуршали бумажками и перешептывались. А потом они посвятили Оливера. «Не хотите ли и мне рассказать, – поинтересовался тогда я, – что это вы там такое обсуждаете?» Думаю, они получили удовольствие, исключив меня из числа посвященных, давая мне почувствовать, каково быть гражданином второго сорта. А может быть, они просто решили, что я подниму их на смех. Но в конце концов раскололись. Оливер взял на себя роль посланника.
– Какие у тебя планы на Пасху? – спросил он.
– На Бермуды, может, подамся. Или во Флориду, в Нассау. В общем-то я об этом еще не думал.
– А как насчет Аризоны?
– А чего там хорошего?
– Оливер сделал глубокий вдох.
– Эли штудировал в библиотеке кое-какие редкие рукописи, – сказал он с глуповатым и неспокойным видом, – и наткнулся на одну штуковину под названием «Книга Черепов», которая лежит здесь уже лет пятьдесят, и никто ее до сих пор не переводил. Эли проверил еще кое-что и теперь он считает…
Что Хранители Черепов существуют в действительности и что они допустят нас к тому, что имеют. Эли, Нед и Оливер в любом случае собираются съездить туда и осмотреться. Меня они тоже приглашают. Почему? Из-за моих денег? За красивые глазки? На самом деле потому, что кандидаты допускаются лишь группами по четыре человека, а поскольку мы живем в одной комнате, то все вполне логично.
И так далее. Я сказал, что согласен, черт с ними. В моем возрасте папаша отправился в Бельгийское Конго на поиски урановых рудников. Ничего не нашел, но зато развлекся. Я тоже имею право побыть джентльменом удачи. Еду, сказал я. И выбросил все из головы до конца экзаменов. Лишь после сессии Эли просветил меня насчет некоторых правил этой игры. Максимум двое кандидатов из каждой четверки будут жить вечно, а остальным двоим придется умереть. Небольшой налет мелодрамы.
– Теперь, когда ты знаешь, каков риск, можешь отказаться, если пожелаешь.
Загнал меня в угол, пытаясь выявить желтые струйки в голубой крови. Я рассмеялся ему в лицо.
– Не такие уж плохие шансы, – заметил я.

4. Нед

Короткие наблюдения перед тем, как эта поездка изменит нас навсегда, поскольку она нас обязательно изменит. Среда, вечер. Число? Какое-то марта, на подъезде к Нью-Йорку.

ТИМОТИ. Розово-золотистый. Двухдюймовый слой плотного жира, покрывающего толстые пластины мышц. Крупный, массивный, сойдет за защитника, если займется футболом. Голубые англиканские глаза, всегда насмешливые. Укладывает тебя на лопатки одной лишь дружелюбной улыбкой. Манерность американской аристократии. Носит короткую армейскую стрижку в наше время, желая показать миру, что он сам по себе. Из кожи вон лезет, чтобы казаться ленивым и грубым. Большой кот, сонный лев. Берегись. Львы умнее, чем кажутся, и двигаются быстрее, чем хотелось бы их жертвам.

ЭЛИ. Черно-белый. Хрупкий, худощавый. Глаза-бусинки. На дюйм выше меня, но все равно невысокий. Тонкие чувственные губы, сильный подбородок, вьющаяся шевелюра из ассирийских завитушек. Кожа белая-пребелая: он никогда не загорал. Через час после бритья ему снова нужно бриться. Густой волосяной покров на груди и бедрах; он имел бы вполне мужественный вид, не будь он таким неосновательным. С девицами ему не везло. Я бы им занялся, да не в моем он вкусе – слишком уж похож на меня самого. Общее впечатление уязвимости. Быстрый цепкий ум, не настолько глубокий, как ему кажется, но не дурак. В основе своей – средневековый схоласт.

Я. Желто-зеленый. Маленький шустрый эльф с неуклюжим нутром под этой шустростью. Мягкие спутанные золотисто-коричневые волосы торчат нимбом. Лоб высокий и становится все выше, черт бы его побрал. Ты похож на фигуру с картины Фра Анджелико, как сказали мне две разные девчонки в течение одной недели; должно быть, они ходят на одни и те же лекции по искусствоведению. Я определенно похож на священника. Так всегда говаривала моя матушка: она видела меня кротким монсеньором, исцеляющим муки душевные. Извини, мамочка. Папа римский такого не захочет. Девицы – другое дело: они интуитивно чувствуют, что я голубой, и тем не менее предлагают себя. Зря стараются. Пишу неплохие стихи и паршивые рассказы. Хватило б духу, взялся бы за роман. Предполагаю, что умру молодым. Чтобы держать марку, должен постоянно помышлять о самоубийстве.

ОЛИВЕР. Розово-золотистый, вроде Тимоти, но по-другому, совсем иначе! Тимоти – грубый, основательный столб; Оливер – свечка. Невероятные лицо и тело кинозвезды: шесть футов три дюйма, широченные плечи, узкие бедра. Идеальные пропорции. Тип сильного, молчаливого человека. Красив, знает об этом и плевать хотел на свою красоту. Мальчик с канзасской фермы, черты открытые и простодушные. Очень светлые, почти белые, длинные волосы. Со спины похож на крупную девушку, если не считать талии. Мышцы у него не такие рельефные, как у Тимоти: они у него плоские и длинные. Никто не заблуждается насчет деревенской флегматичности Оливера. За мягкостью взгляда его холодных голубых глаз кроется неукротимый дух. То, что у него творится в голове, можно сравнить с бурлящей городской жизнью Нью-Йорка, и планы он вынашивает честолюбивые. И все же от него исходят волны какого-то благородства. Если бы я только мог очиститься в этом ослепительном сиянии. Если б я только мог.

НАШ ВОЗРАСТ. Тимоти в феврале исполнялось 22 года. Мне – 21,5. Оливеру в январе стукнул 21. Эли – 20,5.
Тимоти: Рыба.
Я: Скорпион.
Оливер: Козерог.
Эли: Дева.

5. Оливер

Я предпочитаю сам вести машину. За рулем я просидел десять и двенадцать часов подряд. Я понимаю так, что мне гораздо безопаснее вести самому, чем доверять это другому, поскольку никто больше меня не заинтересован в сохранении моей жизни. Некоторые водители, как мне кажется, просто призывают смерть – ради острых ощущений или, как мог бы сказать Нед, ради эстетики смерти. К черту все это. На всем белом свете для меня нет ничего более священного, чем жизнь Оливера Маршалла, и я хочу максимально контролировать ситуации, когда речь идет о жизни и смерти. Поэтому я стараюсь как можно дольше вести машину. До сих пор вел только я, хоть это и машина Тимоти. Тимоти – другое дело: ему лучше, чтобы его везли, а не вести самому. Полагаю, что это проявление классового сознания. Эли вообще не умеет водить. Так что остаемся только мы с Недом. Нед да я всю дорогу до Аризоны, а изредка за рулем посидит и Тимоти. По правде говоря, меня пугает одна мысль о том, чтобы доверить свою шкуру Неду. А не оставить ли все как есть: нога на газе, и все дальше и дальше в ночь? Завтра во второй половине дня мы могли бы добраться до Чикаго. Поздно ночью – до Сент-Луиса. До Аризоны – послезавтра. И начнем рыскать в поисках Дома Черепов Эли. Я хочу стать добровольцем на бессмертие. Я готов, я полностью настроился, я безоговорочно верю Эли. Боже, я верю! Я хочу  верить. Передо мной открывается все будущее. Я увижу звезды. Я буду странствовать между мирами. Капитан Будущее из Канзаса. А эти психи хотят сначала остановиться в Нью-Йорке на ночь, провести вечер в баре! Их ждет вечность, а они, видите ли, не могут обойтись без «Максвелле Плам»! Хотел бы я им сказать, что я о них думаю. Но нужно быть терпеливым. Не хочу, чтобы они надо мной смеялись. Не хочу, чтобы они подумали, будто я потерял голову из-за Аризоны и этих черепов. Первая авеню, приехали.

6. Эли

Мы подвалили к одному заведению на Шестьдесят Седьмой улице. Открылось оно на Рождество, и один из однокурсников Тимоти там побывал, а потом расписал, не жалея красок. Тимоти настоял поехать именно туда, и мы пошли ему навстречу. Это местечко носило название «Ранчо», что вполне его характеризовало. Интерьер был простоват, а клиентура крепко смахивала на школьную футбольную команду из пригорода в окружении девиц в соотношении примерно один к трем. Мы вошли сплоченной фалангой, но наш строй из четырех человек тут же распался, как только мы миновали вход. Объятый вожделением Тимоти попер в сторону бара, как возбужденный мускусный овцебык, однако его плотное тело замедлило ход, когда на пятом шаге он разглядел, что здесь не та обстановка, что ему нужна. Оливер, в некоторых отношениях наиболее привередливый из всех нас, не стал даже заходить: он сразу же понял, что это место не для него, и остался в дверях дожидаться нашего ухода. Я прошел до середины зала, наткнулся на стену хриплого рева, от которого вибрировал каждый нерв, и, совершенно отключившись, отступил в относительное затишье гардеробной ниши. Нед рванул прямиком в сортир. Я по наивности своей подумал, что ему просто приспичило. Мгновение спустя ко мне подвалил Тимоти с бокалом пива в руке и сказал:
– Давай выметаться отсюда. Нед где?
– В клозете, – ответил я.
Тимоти ругнулся и отправился вытаскивать Неда. Он вышел почти сразу же вместе с надутым Недом, сопровождаемым подобием Оливера, но дюйма на три повыше, лет шестнадцати, эдаким юным Аполлоном с патлами до плеч и с бледно-лиловой повязкой на голове. А Нед-то наш шустряк. Пять секунд на оценку обстановки, еще тридцать секунд на поиски этого лба и торг. Теперь Тимоти действовал в своем стиле, развеяв мечты Неда о роскошном пореве в одном из притонов Ист-Виллидж. На прихоти Неда у нас сейчас, естественно, времени не было. Тимоти что-то коротко бросил находке Неда, Нед с кислым видом что-то сказал Тимоти, Аполлон отвалил неуклюжей походкой, и мы вчетвером убрались оттуда. Через квартал, к гипотетически более надежным заведениям, к «Пластиковой Пещере», где Тимоти и Оливер несколько раз бывали в прошлом году. Футуристический интерьер, все отделано толстыми листами волнистого блестящего пластика, официанты, облаченные в аляповатую форму, выдержанную в научно-фантастическом стиле, регулярные вспышки стробоскопа; примерно каждые десять минут из полусотни динамиков вырываются оглушительные звуки тяжелого рока. Место больше похоже на дискотеку, чем на бар для одиночек, однако со своими функциями справляется. Его уважают чуваки из Колумбийского и Барнарда, бывают здесь и девицы из Хантера; школьникам с самого начала дали понять, что они здесь нежелательны. Для меня это чуждая среда. Нет у меня тяги к современному шику: я предпочитаю посидеть в кафе, попить кофейку со сливками, поболтать про всякие умные вещи, а не толкаться в баре или на дискотеке. Рильке вместо рока. Плотин вместо пластика. «Старик, да ты прямо из пятьдесят седьмого года!» – сказал мне как-то Тимоти. Это Тимоти-то, со своей республиканской стрижкой! Главная задача вечера – найти пристанище на ночь, то есть снять девиц с квартирой, способной вместить четверых парней. Этим займется Тимоти, а если он обнаружит достойную поживу, тогда можно спускать с поводка Оливера. Это был их мир. Я же, пожалуй, ощущал бы себя куда уместней на мессе в католическом храме. Для меня это было каким-то Занзибаром, а для Неда, как я могу предположить, Тимбукту, хотя со своей хамелеоновской приспособляемостью он и здесь не растерялся. С учетом того, что Тимоти не дал ему последовать его естественным позывам, он решил вывесить знамя гетеросексуальности и в своей обычной извращенной манере снял наименее привлекательную из имевшихся в наличии девиц: массивную телку с объемистыми грудями-ядрами под свободным красным свитером. Сеанс обольщения он повел на высоких оборотах, пойдя на приступ, как голубой Раскольников, рассчитывающий на то, что она спасет его от кошмара педерастической жизни. В то время как он что-то мурлыкал ей на ухо, она не переставала краснеть, облизывать губы и трогать распятие – да, распятие , – висевшее между ее исполинских сисек. Прямо какая-то Салли Мак-Налли, только что вышедшая из школы матушки Кабрини и лишь недавно расставшаяся с невинностью – а это  стоило ей немалых усилий, – и вот теперь кто-то, хвала всем святым, действительно пытается ее снять! Без тени сомнения Нед ступил на скользкий путь развратного священника, испорченного иезуита, распространяя ауру разложения и романтического страха католического толка. Доведет ли он дело до конца? Да, доведет. Будучи поэтом в поисках опыта, он частенько обращал взор в сторону противоположного пола, всегда соблазняя лишь остатки прекрасной половины: однорукую девушку, девицу с половиной челюсти, каланчу в два раза его выше и т. д. и т. п. Таковы понятия Неда о черном юморе. По правде говоря, голубой-то он голубой, но девиц у него перебывало побольше моего, хотя его победы и добычей-то настоящей не назовешь, а так – дурацкой добычей. Он провозглашал отсутствие наслаждения в самом совокуплении: удовольствие, мол, ему доставляет лишь жестокая игра в преследование. Смотрите, как бы говорит он, вы не дали мне поиметь Алкивиада, тогда я займусь Ксантиппой. Он высмеивал весь мир нормальных людей посредством своего стремления к деформациям и разным отклонениям.
Некоторое время я занимался изучением его методики. Слишком много времени трачу на наблюдение. Надо бы уйти и побродить, чтобы тут не толкаться. Раз уж настойчивость в интеллект являются здесь модным товаром; то почему бы тебе не торгануть ими с небольшим наваром? Ты что, Эли, считаешь себя выше всего плотского? Да будет тебе: просто ты неловок с девушками. Взяв себе виски с содовой (снова пахнуло 1957 годом! Кто нынче пьет напитки разбавленными?), я пошел от бара. Уж если неуклюж, то до конца. Я столкнулся с невысокой темноволосой девушкой, выплеснув половину виски.
– Ой, прошу прощения, – сказали мы в один голос.
У нее был вид испуганной лани. Худенькая, тонкая в кости, не больше пяти футов ростом, с блестящими темными глазами, с выступающим носом (Шайнех майделех!  Соплеменница!). Сквозь полупрозрачную бирюзовую блузку просвечивает розовый лифчик, что служит приметой некоторой терпимости к современным нравам. При столкновении наших застенчивостей между нами проскочила искра: я ощутил жар в паху и на щеках и перехватил исходящее от нее интенсивное тепло взаимного возгорания. Иногда это наваливается на тебя настолько безошибочно, что ты даже удивляешься, почему все вокруг не проявляют ликования. Мы отыскали крошечный столик и торопливо пробормотали слова взаимного представления. Мики Бернштейн – Эли Штейнфельд. Эли, Мики. А что такая красивая девушка делает в таком месте?
Второкурсница из Хантера, специальность – управление, семья в Кью-Гарденс, сама живет с четырьмя другими девушками на углу Третьей и Семидесятой. Я решил было, что нашел пристанище на всех – подумать только, недотепа Эли зарабатывает очко! – но быстро понял, что квартирка состоит всего из двух комнат и кухоньки и не годится для такой большой компании. Она поторопилась сообщить, что редко посещает злачные места, почти не ходит, собственно говоря, но сегодня ее вытащила соседка по комнате, чтобы отметить начало пасхальных каникул – тут же была продемонстрирована соседка, высокая тощая дылда с угреватой физиономией, откровенно заигрывавшая с долговязым типом с лохматой бородой и в цветастой рубахе в духе хиппи образца 1968 года, – и вот она здесь, оглушенная всем этим шумом, и не буду ли я столь любезен взять ей вишневую коку? Учтивый землянин Штейнфельд поймал пролетавшую марсианку и сделал заказ. Один доллар, пожалуйста. Ого! Мики спросила, что я изучаю. Попался. Ладно, зубрилка несчастный, карты на стол.
– Раннесредневековую филологию, – ответил я. – Распад латыни на романские языки. Я мог бы спеть вам непристойные баллады на провансальском, если бы умел петь.
Она расхохоталась, несколько громковато.
– Ой, да у меня тоже ужасный голос! – воскликнула она. – Но если хотите, можете продекламировать хоть одну.
Она застенчиво взяла меня за руку, поскольку я был слишком ученым, чтобы сделать это первым. И я начал, почти выкрикивая слова сквозь окружающий грохот:

Can vei la luzeta mover
De joi sas alas contrаl rai,
Qoe s. oblid. Еs laissa chazer
Per la doussor c. al cor li vai…

И так далее. Я совершенно заболтал ее.
– Это было очень неприлично? – спросила она наконец.
– Вовсе нет. Это нежная любовная песня, Бернард де Вентадорн, двенадцатый век.
– Вы так чудесно декламировали.
Я перевел прочитанное и ощутил исходящие от нее волны преклонения. «Бери меня, владей мной», – телепатировала она. По моим подсчетам, она совокуплялась раз девять с двумя разными мужчинами и все еще ожидала с душевным трепетом первого оргазма, одновременно переживая по поводу своей, возможно, несколько скоропалительной уступчивости. Мне хотелось показать все, на что я способен, подуть ей в ушко, нашептывая жемчужинки провансальской поэзии. Но как отсюда выбраться? Куда мы пойдем? В отчаянии я огляделся. Тимоти одной рукой обнимал девушку ослепительной красоты с потоком распущенных каштановых волос. Оливер подцепил двух птичек, брюнетку и блондинку: шарм деревенского парня в действии. Нед по-прежнему обхаживал свою толстуху. Возможно, у кого-нибудь из них что-нибудь да обломится – какая-нибудь квартирка поблизости с комнатами на всех. Я снова повернулся к Мики, и она сказала:
– В субботу вечером у нас небольшая вечеринка. Будут несколько толковых музыкантов… классиков, я имею в виду, и если у вас есть время, вы могли бы…
– В субботу вечером я буду в Аризоне.
– В Аризоне! Так вы оттуда ?
– Я с Манхэттена.
– Почему же тогда… то есть я еще не слышала, чтобы на Пасху ездили в Аризону. Это что-то новое? – Мелькнула простодушная улыбка. – Прошу прощения… У вас там девушка?
– Ничего подобного.
Она задергалась, не имея желания совать нос в чужие дела, но не зная, как остановить дознание. Последовал неизбежный вопрос:
– Зачем же тогда вы едете?
И тут я остановился. Что я мог ответить? В течение пятнадцати минут я играл вполне обычную роль: озабоченный старшекурсник на промысле, бар в Ист-Сайде, робкая, но вполне доступная девица, стоит только чуток разогреть ее эзотерической поэзией, когда я вас снова увижу, скоротечный пасхальный роман, спасибо за все, прощай. Знакомая петрушка. Но ее вопрос открыл западню у меня под ногами и бросил меня в тот, другой, более темный мир, мир фантазии, мир грез, где серьезные молодые люди раздумывают над возможностью навсегда избавиться от смерти, где желторотые школяры заставляют себя поверить в то, что они наткнулись на магические рукописи, раскрывающие тайны древних мистических культов. Да, мог я сказать, мы собираемся на поиски тайной обители Братства Черепов, мы, видите ли, надеемся убедить Хранителей, что мы достойны подвергнуться Испытанию, и, естественно, если нас примут, один должен с радостью отдать жизнь за других, а еще одному придется быть убитым, но мы готовы к этим превратностям судьбы, чтобы двое счастливчиков никогда не умирали. Благодарю вас, Г. Райдер Хаггард: именно так. И вновь ко мне пришло ощущение резкого несоответствия, несовместимости, стоило лишь сопоставить наше нынешнее манхэттенское окружение и мои невероятные аризонские грезы. Смотри, мог я сказать, необходимо совершить акт веры, мистического приятия, чтобы доказать себе, что жизнь состоит не только из дискотек, подземки, модных магазинов и аудиторий. Ты должен поверить, что существуют необъяснимые силы. Астрологией не увлекаешься? Увлекаешься, конечно; и тебе известно, что об этом  думает «Нью-Йорк таймс». Так что продвинься в своем восприятии чуть-чуть подальше, и дело сделано. Оставь свой робкий «ультрасовременный» дух отрицания перед невероятным и допусти возможность  существования Братства, возможность  существования Испытания, возможность  существования жизни вечной. Как можешь ты не верить, сначала не проверив все? Можешь ли ты поставить на кон свою правоту? И вот мы едем в Аризону. Нас четверо: мясистый здоровяк с армейской стрижкой, вон тот греческий бог, парень нервного вида, что беседует с толстухой, и я. И хоть некоторые из нас обладают большей верой, чем другие, но нет среди нас ни одного, кто по крайней мере отчасти не верит в «Книгу Черепов». Паскаль избрал веру, потому что обстоятельства складывались не в пользу неверующего, который мог бы лишиться Рая, отвернувшись от церкви; так же и мы не стесняемся иметь в течение недели дурацкий вид, потому что у вас есть хотя бы надежда добыть нечто, не имеющее цены, а в худшем случае наши потери не превышают стоимости бензина.
Но я ничего такого не сказал Мики Бернштейн. Музыка звучала слишком громко, и, как бы там ни было, мы четверо дали друг другу страшную клятву никому ничего не говорить. Вместо всего этого я сказал:
– Почему в Аризону? Наверное, потому, что мы балдеем от кактусов. Вдобавок там тепло в марте.
– Во Флориде тоже тепло.
– Зато там нет кактусов.

7. Тимоти

Мне потребовался час, чтобы подыскать нужную девицу и обо всем договориться. Звали ее Бесс: грудастая крошка из Орегона, живет с четырьмя другими первокурсницами из Барнарда в необъятных апартаментах на Риверсайд-Драйв. Три из четырех девушек разъехались на каникулы по домам; четвертая же сидела в углу, благосклонно внимая россказням загорелого парня лет двадцати пяти, похожего на персонаж с рекламного объявления. Отлично. Я объяснил, что сегодня остановился в Нью-Йорке со своими коллегами по дороге в Аризону и рассчитываю завалиться в какое-нибудь клевое место на ночлег.
– Надеюсь, нам удастся это устроить, – сказала она.
Чудненько. Теперь остается лишь всех собрать. Оливер трепался с худосочной малышкой со слишком яркими глазами – возможно, от травки; оторвав его от этого занятия, я растолковал ему, что к чему, и переключил на Джуди, соседку Бесс. Девчушка как минимум из Небраски. Рекламный красавчик скоро смотался в сортир, а Джуди с Оливером повели разговор про корм для свиней или что-то в том же духе. Теперь я принялся за Неда. Из имеющегося ассортимента этот маленький извращенец снял девицу . Время от времени он отмачивает такие штуки, как я понимаю, ради того, чтобы сунуть нос в дела нормальных. Эта была полный отпад: огромные ноздри, исполинские сиськи, гора мяса.
– Сматываемся, – сказал я ему. – Забирай ее с собой, если хочешь.
Потом я отыскал Эли. Должно быть, идет Общенациональная Неделя Гетеросексуальности: даже Эли преуспевал. Худая, темная, совсем бесплотная, быстрая нервная улыбка. Должно быть, ее ошарашило, что Эли живет в одной комнате с эдаким надутым шегиц  вроде меня.
– Есть номер в гостинице, – сообщил я ему. – Пошли.
Он был готов целовать мои ботинки.
Мы ввосьмером забились в мою машину – даже вдевятером, если добычу Неда считать за двоих. За руль сел я. Знакомствам, казалось, не будет конца: Джуди, Мики, Мэри, Бесс; Эли, Тимоти, Оливер, Нед; Джуди, Тимоти; Мики, Нед; Мэри, Оливер; Бесс, Эли; Мики, Джуди; Мэри, Бесс; Оливер, Джуди; Эли, Мэри – о господи. Пошел дождь, холодная морось почти на точке замерзания. Когда мы въехали в Центральный парк, какая-то ветхая машина, примерно в сотне ярдов перед нами, вошла в занос, боком слетела с дороги и врезалась в громадное дерево; машина развалилась на части, и из нее вылетело не меньше дюжины людей, рассыпавшихся в разные стороны. Я резко тормознул, поскольку кое-кто из жертв оказался буквально у меня на дороге. Разбитые головы, свернутые шеи, стоны на испанском языке. Остановив машину, я сказал Оливеру:
– Надо выйти посмотреть, можем ли мы чем-нибудь помочь.
Вид у Оливера был оцепенелый. Есть у него такое в отношении к смерти: ему становится плохо, даже если он белку переедет. А возня с кучей покалеченных пуэрториканцев способна повергнуть нашего твердокаменного будущего медика в шоковое состояние. Когда он начал что-то бормотать, из-за его плеча высунулась Джуди из Небраски и заговорила с неподдельным ужасом:
– Нет! Поезжай, Тим!
– Здесь люди пострадали, – возразил я.
– Через пару минут тут будет полиция. Они увидят восемь человек в машине и обыщут нас до того, как заняться теми . А у меня травка , Тим, травка ! Все влипнем!
Она почти потеряла голову от страха. Черт побери, не можем же мы потратить половину каникул на разбирательство с полицией лишь из-за того, что какая-то дура решила таскать при себе свои запасы. Я нажал педаль и осторожно объехал погибших и умирающих. Неужто копы и впрямь задержались бы для поисков травки, не обращая внимания на усеявшие землю тела? Я не мог в это поверить, но, быть может, лишь потому, что привык думать, будто полиция всегда на моей стороне; вполне вероятно, что Джуди как раз права. Паранойя нынче заразна. Так или иначе, я погнал дальше, а при въезде в западную часть Центрального парка молчавший доселе Оливер вдруг разродился мыслью о том, что неправильно было уезжать с места аварии.
– Проявление морали после совершения поступка хуже, чем полное отсутствие морали, – изрек Эли сзади.
– Браво! – воскликнул Нед.
До чего ж однообразны эти двое.
Бесс и Джуди жили в районе Сотой улицы в громадном ветхом жилом доме, который году в двадцатом выглядел, должно быть, дворцом. Квартира их представляла из себя бесконечный ряд комнат с высокими потолками, аляповатыми карнизами, потрескавшейся бугристой штукатуркой, на которую в течение столетий накладывали заплату за заплатой. Примерно пятнадцатый этаж: роскошный вид на убожество Нью-Джерси. Бесс выложила стопку пластинок – Сеговия, «Роллинги», «Сержант Пеппер», Бетховен и прочее – и притащила пузырь «Риппл». Джуди извлекла порцию, из-за которой так перепугалась в парке: кучка гашиша не больше моего носа.
– Ты что, таскаешь это на счастье? – поинтересовался я, но выяснилось, что она раздобыла наркотик в «Пластиковой Пещере». Закрутка пошла по кругу – Оливер, как обычно, сачканул: по-моему, он считает, что любые наркотики загрязняют бесценные соки его организма. Недова ирландская прачка тоже воздержалась – еще и к этому вдобавок она не была готова.
– Бери, – услышал я голос обращавшегося к ней Неда. – Это поможет тебе сбросить вес.
Вид она имела перепуганный, будто ожидала, что вот-вот в окошко заявится сам Иисус собственной персоной и вырвет ее бессмертную душу из трепетного грешного тела. Все остальные поймали кайф и разбрелись по разным комнатам.
Посреди ночи я ощутил некоторое давление в районе мочевого пузыря я пошел искать сортир в этом лабиринте коридоров и дверей. Повсюду кучи народу. Из одной комнаты доносятся страстные звуки, ритмичное поскрипывание кроватных пружин: наверняка это бычина Оливер в шестой или седьмой раз за ночь ублажает свою Джуди. После того как он с ней закончит, она неделю будет ходить враскоряку. Из другой комнаты слышится похрапывание и посвистывание: ей-богу, это экстравагантная Недова хрюшка погрузилась в сон. Нед спал в холле. «Ему много не надо», – подумал я. В конце концов санузел я обнаружил, но его занимали Эли и Мики, вместе принимавшие душ. Не хотелось мешать, но чего тут такого. Мики приняла изящную греческую позу, прикрыв правой рукой черную растительность, а левой – свои малозаметные выпуклости. Я бы дал ей лет четырнадцать, а то и меньше.
– Прошу прощения, – сказал я, попятившись задом.
Голый Эли, с которого капала вода, вышел вслед за мной. Я сказал ему:
– Не пыли, я не собирался нарушать твое уединение.
Но дело было не в этом. Он спросил, не можем ли мы взять с собой на оставшуюся часть поездки пятого пассажира.
– Ее, что ли?
Он кивнул. Любовь с первого взгляда: они подошли друг другу, они обрели подлинное счастье друг в друге. Теперь ему захотелось взять ее с собой.
– Господи, – возмутился я, близкий к тому, чтобы разбудить всех остальных, – так ты рассказал ей о…
– Нет. Только то, что мы едем в Аризону.
– А что будет, когда мы туда доберемся? Ты и ее хочешь взять с нами в дом Черепов?
Так далеко его мысли не залетали. Ослепленный ее скромными прелестями, наш выдающийся Эли видел не дальше очередной случки. Нет, это, конечно, невозможно. Если бы мероприятие задумывалось как секс-тур, я бы взял Марго, а Оливер – Лу-Энн. Мы решили воздерживаться, не считая, впрочем, того, что попадется по дороге, и Эли должен бы согласиться на это. Именно он требовал, чтобы мы выехали закрытой, изолированной от посторонних четверкой. Теперь же Эли пошел на попятный.
– Я оставил бы ее в каком-нибудь мотеле в Финиксе, пока мы будем в пустыне, – настаивал он. – Ей совсем не обязательно знать, зачем мы туда едем.
– Нет.
– Но, Тимоти, неужели это должно быть такой страшной тайной?
– У тебя что, крыша поехала? Разве не ты заставлял нас чуть ли не кровью клясться, чтобы про «Книгу Черепов» никому ни звука?
– Ты кричишь. Они все услышат.
– Правильно. Пусть слышат. Тебе же этого хочется? Чтобы эти крошки узнали о твоем прожекте Фу-Манчу. И тем не менее ты  готов ее во все посвятить. О чем ты думаешь, Эли?
– Тогда, возможно, мне придется забыть про Аризону, – сказал он.
Мне захотелось взять его за грудки и тряхнуть как следует. Забыть про Аризону? Он все организовал. Он вовлек в это дело необходимых троих парней. Он часы напролет убеждал нас, насколько важно открыть души навстречу необъяснимому, невероятному, фантастическому. Он побуждал нас оставить голый практицизм и эмпиризм, чтобы исполнить акт веры, и так далее и тому подобное. И стоило лишь сейчас обольстительной дщери Израилевой раскинуть перед ним ноги, как ему моментально захотелось забросить все только ради того, чтобы провести Пасху, держась с ней за ручки в разных провинциальных очагах культуры. Ладно, плевать. Он втравил нас в это, и, если даже полностью опустить вопрос о степени нашей веры в этот сверхъестественный культ бессмертия, мы не позволим ему так просто от нас отделаться. В «Книге Черепов» говорится, что кандидаты должны являться по четыре. Я сказал, что мы не дадим ему уйти в кусты. Он долго молчал. Кадык у него так и ходил: признак Великого Душевного Смятения. Любовь против Жизни Вечной.
– Ты сможешь с ней увидеться, когда мы будем возвращаться, – напомнил я. – Если предположить, что ты будешь одним из тех, кто вернется.
Он стоял, терзаемый одной из своих экзистенциальных дилемм. Дверь открылась, и из ванной выглянула Мики, целомудренно обернувшаяся полотенцем.
– Иди, – сказал я. – Дама ждет. Утром увидимся.
Где-то за кухней я нашел еще один нужник, опорожнился и побрел в потемках на ощупь обратно к Бесс, встретившей меня легким похрапыванием. Поймав меня за уши, она притянула мою голову ко впадине между упругих покачивающихся буферов. Большие груди, говорил отец, когда мне было пятнадцать, довольно вульгарны: джентльмен выбирает даму, исходя из других критериев. Все верно, папочка, но из них получаются такие клевые подушки. Мы с Бесс в последний раз исполнили пружинный обряд. Я заснул. В шесть утра Оливер, уже полностью одетый, разбудил меня. Нед и Эли тоже встали и оделись. Все девицы еще спали. Мы молча позавтракали булочками с кофе и уже в семь отправились в путь, все четверо: по Риверсайд-Драйв до моста Джорджа Вашингтона, через мост в Джерси, на запад к шоссе номер 80. Вел Оливер. Железный старик.

8. Оливер

Не езди, говорила Лу-Энн, что бы это ни было, не езди, не связывайся, я и слышать об этом не хочу. А я в общем-то не много ей и сказал. Обрисовал лишь внешнюю сторону: мол, есть в Аризоне одна секта, что-то вроде монастыря, пожалуй, и Эли считает, визит туда будет иметь для нас четверых величайшую духовную ценность. Мы можем многое получить от этой поездки, сказал я ей. Ее непосредственной реакцией был страх. Синдром домохозяйки: если ты не знаешь, что это, то и близко не подходи . Испугалась, замкнулась. Девчонка-то она отличная, да уж больно предсказуемая. Скажи я ей насчет бессмертия, может, она отреагировала бы иначе. Но я, естественно, поклялся не выдавать это дело ни словом, ни духом. Да и в любом случае даже бессмертие напугало бы Лу-Энн. Не езди, сказала бы она тогда, во всем этом какая-то ловушка, это закончится чем-нибудь ужасным. Это страшно, таинственно и пугающе, не по Господней воле происходят такие вещи. Каждый из нас должен отдать жизнь Господу нашему. Бетховен умер. Иисус умер. Президент Эйзенхауэр умер. Неужели, Оливер, ты считаешь, что должен быть избавлен от смерти, если им пришлось уйти? Не впутывайся в это, пожалуйста.
Смерть. Да что знает о смерти эта бедная простушка Лу-Энн? Даже ее дедушки с бабушками еще живы. Смерть для нее – некая абстракция, нечто случившееся с Бетховеном и Иисусом. Я лучше знаю смерть, Лу-Энн. Каждую ночь я вижу ухмыляющийся череп. И мне приходится сражаться с ним. Мне приходится плевать на него. А Эли вдруг подходит ко мне и говорит: я, мол, знаю, где ты можешь избавиться от смерти, Оливер, это где-то в Аризоне. Стоит только посетить Братство и сыграть в их маленькую игру, и они освободят тебя от огненного колеса. Не надо опускаться в могилу, не надо предаваться тлению. Они могут выдернуть жало смерти. Могу ли я упустить такой шанс?
Смерть, Лу-Энн. Попробуй представить смерть Лу-Энн Чемберс, скажем, в четверг утром на следующей неделе. Не через десять лет, а на следующей неделе. Идешь ты по Элм-стрит в гости к бабушке с дедушкой, как вдруг какая-то машина теряет управление, вроде той, с беднягами пуэрториканцами, что вчера, и… нет, беру свои слова обратно. Не думаю, что даже Братство способно уберечь от случайной смерти, от насильственной смерти: какими бы средствами они ни пользовались, чудес они не делают – лишь замедляют физическое разложение. Начнем сначала, Лу-Энн. Идешь ты по Элм-стрит в гости к старикам, как вдруг у тебя в виске самым неожиданным образом лопается кровеносный сосуд. Кровоизлияние в мозг. Почему бы и нет? Иногда, насколько я знаю, такое случается и в девятнадцать лет. Кровь пузырится у тебя в черепе, коленки подкашиваются, и ты падаешь на тротуар, извиваясь и суча ножками. Ты понимаешь, что с тобой что-то происходит, но не можешь даже вскрикнуть и секунд через десять умираешь. Ты вычеркнута из Вселенной, Лу-Энн. Нет, Вселенная вычеркнута из тебя. Теперь забудь о том, что произойдет с твоим телом, о червях в твоих внутренностях, о том, что твои хорошенькие голубые глазки превратятся в навоз, а просто подумай о том, что ты потеряла. Ты потеряла все: закаты и восходы, аромат дымящейся отбивной, ощущение кашемирового свитера, прикосновения моих губ к твоим маленьким твердым соскам, что тебе так нравится. Ты потеряла Великий Каньон и Шекспира, Лондон и Париж, шампанское и венчание в громадной церкви, Пола Маккартни и Питера Фонду, Миссисипи и луну со звездами. У тебя никогда не будет детей, и никогда тебе не отведать настоящей икры, потому что ты умерла на тротуаре, и жизненные соки в тебе начинают закисать. Почему должно быть так, Лу-Энн? Почему мы должны сначала прийти в этот чудесный мир, а потом вдруг лишиться всего этого? По воле Божьей? Нет, Лу-Энн, Бог есть любовь, и Бог не стал бы допускать по отношению к нам такой жестокости, а отсюда следует, что Бога нет, а есть только смерть… Смерть, которую мы должны отвергнуть. В девятнадцать лет умирает не каждый? Это правда, Лу-Энн. Здесь я сыграл краплеными картами. А что, если ты все-таки протянешь десять лет, да, и у тебя будет и венчание в церкви, будут и дети, ты увидишь Париж и Токио, ты попробуешь шампанское и икру, а на Рождество полетишь на Луну со своим супругом, состоятельным врачом? А потом к тебе придет Смерть и скажет: ладненько, путешествие было неплохим – не правда ли, детка? – только теперь оно закончилось. Хоп, и у тебя рак матки, гниют яичники, как это нередко бывает у женщин, скоро начинаются метастазы, и ты гниешь, превращаешься в кучу разлагающегося мяса в больнице какого-нибудь графства. Неужели осознание того, что ты сорок или пятьдесят лет прожила на полную катушку, усилит твое желание уйти навсегда? Разве шутка не становится еще горше оттого, что тебе лишь показали, насколько жизнь может быть хороша, а потом взяли и перерезали ниточку? Нет, Лу-Энн, ты никогда не задумывалась над такими вещами, а я думал. И я говорю тебе: чем дольше ты живешь, тем больше тебе хочется жить. Если, конечно, тебя не мучает боль, если ты не изуродован, если ты не остался один-одинешенек на белом свете и все это не становится тяжким бременем. Но если ты любишь жизнь, тебе ее всегда будет мало. Даже ты, милая, безмятежная простушка, не захочешь умирать. И я не хочу. Я думал о смерти Оливера Маршалла, поверь мне, и я совершенно отвергаю такой расклад. Почему я пошел на медицинский? Не для того, чтобы сколачивать состояние, выписывая таблетки окрестным дамам, а для того, чтобы познать геронтологию, разобраться с феноменом старения, продления жизни. Чтобы ткнуть пальцем в глаз Смерти. Это было моей заветной мечтой и остается таковой до сего дня: но Эли рассказывает мне о Хранителях Черепов, и я слушаю его. Я слушаю. Со скоростью шестьдесят миль в час мы катим на запад. Смерть может настигнуть Оливера Маршалла через восемь секунд – визг, скрежет, грохот! – но может это произойти и через девяносто лет, а возможно, и никогда. Возможно, это не случится никогда. 
Представь Канзас, Лу-Энн. Ты знаешь только Джорджию, но представь на мгновение Канзас. Мили кукурузных полей и пыльный ветер, метущий по равнинам. Рос я в городке, где девятьсот пятьдесят три жителя. О Господи, даруй нам сегодня ежедневную смерть. Ветер, пыль, шоссе, худые лица с резкими чертами. Хочешь сходить в кино? Полдня езды до кинотеатра «Эмпориум». Хочешь книжку купить? Для этого, пожалуй, придется съездить в Топеку. Хочешь китайской кухни? Пиццу? Энчиладу? Не смеши. В твоей школе восемь классов и девятнадцать учеников. Один учитель. Знает он не слишком много: слаб здоровьем для работы в поле, потому и подался учительствовать. Пыль, Лу-Энн. Колыхание кукурузы. Долгие летние вечера. Секс. Секс здесь не таинство, Лу-Энн, здесь это необходимость. Тебе тринадцать лет, и ты идешь за амбар, идешь на другой берег ручья. Здесь есть только эта игра. Мы все в нее играли. Криста спускает свои джинсики: как странно она выглядит, у нее между ног нет ничего, кроме рыжих завитков. Теперь покажи, что у тебя, говорит она. Давай, залезай на меня. Увлекательно, Лу-Энн? Нет, ничего хорошего. Очертя голову ты делаешь свое дело, к шестнадцати годам все девушки уже беременеют, а колесо продолжает проворачиваться. Это смерть, Лу-Энн, смерть при жизни. Я не мог этого выносить. Я должен был бежать. Не в Уичиту, не в Канзас-Сити, а на восток, в настоящий мир, в мир из телевизора. Знаешь ли ты, как я вкалывал, чтобы смыться из Канзаса? Копил деньги на книги. Дважды в день проезжал по шестьдесят миль до школы и обратно. Да, все как у Эйба Линкольна, потому что живу я одной-единственной, ничем не заменяемой жизнью Оливера Маршалла и не могу позволить себе тратить ее на выращивание кукурузы. Отлично, стипендия в колледже Лиги Плюща. Хорошо, на медфаке у меня средний балл «отлично». Я – восходящий к вершинам, Лу-Энн, дьявол прижигает мне пятки, и мне приходится карабкаться все выше. Но зачем? Ради чего? Ради тридцати, сорока, пятидесяти достойно прожитых лет, а потом – на выход? Нет. Нет. Отвергаю. Может быть, для Бетховена, Иисуса и президента Эйзенхауэра смерть и достаточно хороша, но, никого не хочу обидеть, я не такой, я просто не могу лечь и уйти. Почему все так скоротечно? Почему она приходит так быстро? Почему мы не можем испить Вселенную до дна? Всю мою жизнь Смерть нависает надо мной. Мой отец умер в тридцать шесть от рака желудка; однажды он начал харкать кровью и сказал: «Что-то я много в весе потерял», а через десять дней он был похож на скелет, а еще через десять стал скелетом. Ему было позволено прожить тридцать шесть лет. Что это за жизнь? Мне исполнилось одиннадцать, когда он умер. У меня была собака, собака умерла, нос у нее посерел, уши опали, хвост обвис, и все, прощай. Были у меня две бабушки и два деда, как и у тебя, четверо их было, и они умерли, раз-два-три-четыре, одеревеневшие лица, надгробные камни в пыли. Но почему? Почему? Я так много хочу увидеть, Лу-Энн! Африку и Азию, Южный полюс и Марс, все планеты и Альфу Центавра! Я хочу увидеть восход солнца в тот день, когда начнется двадцать первый век, и двадцать второй тоже. Я жаден? Да, я ненасытен. Сейчас я все это имею. У меня все это есть. Я обречен все это потерять, как и любой другой, и я отказываюсь сдаваться. И вот я еду на запад, а утреннее солнце светит мне в спину, рядом со мной сопит Тимоти, сзади сочиняет стихи Нед, а Эли грустит о той девице, которую Тимоти не дал ему взять с собой. Я думаю обо всем этом для тебя, Лу-Энн, я думаю обо всем, чего не смог тебе объяснить. Медитация Оливера Маршалла о смерти. Скоро мы будем в Аризоне. Там мы переживем разочарование и расстанемся с иллюзиями, выпьем пива и скажем друг другу, что вся эта затея с самого начала не стоила ни цента, а потом снова поедем на восток, чтобы возобновить процесс умирания. Но, может быть, и нет, Лу-Энн, может быть. Шанс есть. Есть самый крошечный, ничтожный шансик на то, что книга Эли правдива. Есть шанс.

9. Нед

Сегодня мы проехали четыреста, пятьсот или шестьсот миль и с самого утра не проронили почти ни слова. Напряженность по разным поводам сковывает нас и разделяет. Эли злится на Тимоти; я тоже зол на Тимоти; Тимоти раздражен поведением Эли и моим; Оливеру надоели мы все. Эли сердит на Тимоти, потому что тот не позволил ему взять с собой ту маленькую темненькую девчушку, которую он подцепил вчера вечером. Я сочувствую Эли: я знаю, насколько ему трудно найти симпатичную женщину и какие муки он должен был испытывать при расставании с ней. И все же Тимоти прав: нечего было и думать о том, чтобы взять ее. У меня тоже зуб на Тимоти за то, что он вмешался в мою  личную жизнь вчера в баре: он вполне мог позволить мне пойти с тем парнем к нему в берлогу и забрать меня оттуда утром. Но нет, Тимоти боялся, что меня ночью забьют до смерти – сам знаешь, Нед, как это бывает, ведь голубых всегда пришибают рано или поздно, – и поэтому не пожелал выпустить меня из поля зрения. Какое ему дело до того, что меня забьют во время моих грязных утех? Это разрушило бы мандалу, вот в чем дело. Конструкция о четырех углах – священный диамант. Трое не могут предстать перед Хранителями Черепов: я – необходимый четвертый. Итак, Тимоти, который очень ясно дает понять, что едва ли верит в миф про Дом Черепов, тем не менее исполнен решимости пригнать к святилищу всю компанию в полном составе. Мне по нраву его решимость: есть в этом подходящие резонансы в противофазах, соответствующий круг взаимоотталкивающихся абсурдов. Затея это полоумная, говорит Тимоти, но я собираюсь довести ее до конца, и вы, ребята, черт бы вас побрал, тоже дойдете до конца!
Были в это утро и другие причины для напряженности. Тимоти угрюм и отстранен. Предполагаю, из-за того, что ему неприятна роль «покровителя» или «классного руководителя», в которой ему пришлось выступать вчера вечером, и обижается на то, что мы ему навязали эту роль. (Наверняка он считает, мы это сделали преднамеренно.) Вдобавок, я подозреваю, Тимоти подсознательно раздражен тем, что я обратил свой благосклонный взор на эту достойную жалости звероподобную Мэри: голубой есть голубой, как записано в книге Тима, и он считает – возможно, небезосновательно, – что я размениваюсь на случку с девицей-страхолюдиной просто в насмешку над неголубыми.
А Оливер – еще тише, чем обычно. Мне кажется, в его глазах мы выглядим легкомысленно, и из-за этого он питает к нам отвращение. Бедный целеустремленный Оливер! Человек, сделавший себя сам, как он время от времени напоминает нам своим скорее молчаливым, чем высказанным неодобрением наших взглядов на жизнь – сознательно линкольнообразный персонаж, вытащивший себя из кукурузных пустынь Канзаса, чтобы добиться высокого звания студента медицины в наиболее погрязшем в традициях колледже страны, и, по воле случая, разделивший жилье и судьбу с поэтом-педиком, выходцем из семейства богатых бездельников и неврастеническим евреем-схоластом. В то время как Оливер посвятил себя сохранению жизней обрядами Эскулапа, я довольствуюсь бумагомаранием на темы современных непостижимостей, Эли – переводом и толкованием непостижимостей древних и забытых, а Тимоти – стрижкой купонов и игрой в поло. Ты, Оливер, единственный, кто имеет общественную значимость, кто поклялся стать целителем человечества. Ха! А что, если храм Эли действительно существует и нам будет даровано то, к чему мы так стремимся? Куда тогда девать твое искусство исцеления, Оливер? Зачем становиться доктором, если шаманство может дать тебе жизнь вечную? Вот так! Все, привет! Исчезла профессия Оливера!
Сейчас мы проезжаем по западу Пенсильвании или где-то по восточному Огайо, не знаю, где именно. К вечеру должны добраться до Чикаго. Миля за милей; посты, похожие один на другой. С обеих сторон голые зимние холмы. Бледное солнце. Бесцветное небо. Иногда попадается бензоколонка, ресторанчик, за деревьями мелькает какой-нибудь серый, бездушный городишко. Оливер молча вел два часа, а потом швырнул ключи Тимоти; Тимоти хватило на полчаса, он заскучал и попросил повести меня. Я – Ричард Никсон автомобиля: напряженный, слишком нетерпеливый, самоуверенный, все время ошибающийся и оправдывающийся, абсолютно неумелый. Несмотря на свои душевные недостатки, Никсон стал президентом; несмотря на недостаток координации и внимательности, я имею водительские права. У Эли есть теория насчет того, что всех мужчин Америки можно разделить на две категории: тех, кто умеет водить машину, и тех, кому этого не дано. Причем первые способны лишь размножаться и выполнять физическую работу, а последние воплощают истинный гений расы. Эли считает меня изменником класса, поскольку я знаю, какую ногу ставить на тормоз, а какую на газ, но думаю, что после часа моего вождения он начал пересматривать столь однозначно отведенное мне место. Я не водитель, а всего лишь ряженный под водителя. «Линкольн континентал» Тимоти для меня – как автобус: я пережимаю руль, вихляюсь из стороны в сторону. Дайте мне «фольксваген», и я покажу, на что способен. Оливер, которого и так нельзя назвать терпеливым пассажиром, в конце концов потерял терпение и потребовал снова пустить его за руль. И вот он занял место, наш золотой колесничий, и повез нас навстречу закату.
В одной книге, что я читал недавно, выводится структурная метафора общества из одного этнографического фильма про африканских бушменов, которые охотились на жирафа. Ранили они одно животное отравленными стрелами, но теперь им придется преследовать свою жертву по унылой пустыне Калахари, гоняться за жирафом, пока он не свалится, что займет неделю, а то и больше. Их было четверо, спаянных в крепкий союз. Вождь – лидер группы охотников. Колдун – кудесник и маг, в случае необходимости призывающий сверхъестественные силы, а в остальных случаях выступающий в качестве посредника между священным духом и реальностью пустыни. Красавец Охотник, славящийся ловкостью, быстротой и силой, выполняющий на охоте самую тяжелую часть работы. И, наконец, Шут, маленький уродец, который высмеивает таинства Колдуна, красоту и силу Охотника, самомнение Вождя. Эти четверо составляют единый организм, в котором каждый важен во время погони. Отсюда автор выводит полюса группы, напоминающие пару взаимодействующих кругов в духе Йейтса: Колдун и Шут составляют левую окружность, Мыслительную, а Охотник и Вождь – правую, Действующую. Каждый из кругов реализует возможности, недоступные другому; ни один из них не имеет смысла без другого, но вместе они образуют устойчивую группу, где все умения и навыки сбалансированы. Отсюда выводится высшая метафора, если подняться от племенного уровня к государственному: Вождь становится Государством, Охотник – Армией, Колдун превращается в Церковь, а Шут – в искусство. Мы, сидящие в этой машине, составляем микрокосм. Тимоти – наш Вождь; Эли – наш Колдун; Оливер – ваш Красавец Охотник. И я, Шут. И я, Шут.

10. Оливер

Худшее Эли оставил напоследок, когда мы уже заглотили идею насчет поездки. Пролистав странички с переводом, он нахмурился, кивнул, изобразив, что никак не может отыскать нужное место, хотя можно было держать пари, что он не забывал об этом месте с самого начала. А потом прочитал:
– «Девятое Таинство состоит в следующем: ценой жизни всегда должна быть жизнь. Знайте, о Высокорожденные, что вечность должна быть уравновешена умиранием, и потому мы просим вас с готовностью поддержать предначертанное равновесие. Двоих из вас мы обязуемся допустить в наш круг. Двое должны уйти во тьму. Подобно тому как посредством жизни мы умираем ежедневно, так и посредством умирания мы будем жить вечно. Есть ли среди вас один, который отвергнет вечность ради своих братьев из четырехугольника, дабы они смогли постичь значение самоотречения? И есть ли среди вас один, которого его товарищи готовы принести в жертву, с тем чтобы они смогли постичь значение исключения? Пусть жертвы изберут себя сами. Пусть они определят качество этих жизней по качеству их ухода».
Туманная тарабарщина. Мы спорили и препирались часами напролет. Нед напряг для этого дела все свои иезуитские способности, но даже при том нам удалось выудить оттуда лишь одно, наименее привлекательное, но наиболее очевидное значение. Кто-то добровольно должен стать самоубийцей. А двое из троих оставшихся должны убить третьего. Таковы условия сделки. Насколько они реальны? Возможно, все это – иносказание. Скажем, вместо настоящих смертей один из четверых должен просто отказаться от участия в ритуале и уйти, оставшись смертным. Затем двое из троих должны сговориться между собой и выгнать третьего из святилища. Может ли быть такое? Эли считает, что речь идет о настоящих смертях. Конечно, Эли слишком буквально воспринимает всю эту мистику: он вообще воспринимает сверхъестественные вещи чрезвычайно серьезно и, по всей видимости, почти никакого внимания не обращает на реальную сторону жизни. Нед, который ничего не воспринимает всерьез, согласен с Эли. Не думаю, что он так уж поверил в «Книгу Черепов», но он придерживается того мнения, что если там есть хоть доля правды, тогда Девятое Таинство должно быть истолковано как требование двух смертей. Тимоти тоже ни к чему не относится серьезно, но его манера насмехаться над миром полностью отличается от манеры Неда: Нед – сознательный циник, а Тимоти просто плевать на все хотел. Для Неда – это преднамеренная демоническая поза, а у Тимоти – слишком большой фамильный капитал. Поэтому Тимоти не очень-то колышет Девятое Таинство: для него это такая же чепуха, как и все прочее в «Книге Черепов».
А как насчет Оливера?
Оливер не знает. Да, я верю в «Книгу Черепов» просто потому, что я в нее верю, и, кажется, тоже принимаю буквальное толкование Девятого Таинства. Но я ввязался в это, чтобы жить, а не умирать, и еще не слишком-то задумывался о своих шансах вынуть короткую спичку. Если предположить, что Девятое Таинство – именно то, что мы о нем думаем, то кто станет жертвами? Нед уже дал понять, что ему почти все равно: жить или умереть. Однажды февральским вечером, будучи в подпитии, он толкнул двухчасовую речь об эстетике самоубийства. Побагровев, вспотев и отдуваясь, он напоминал Ленина на ящике из-под мыла вместо броневика. Врубаться в содержание удавалось лишь иногда, однако общий смысл мы поняли. Ладно, делаем скидку на Неда и приходим к заключению, что на девять десятых его разговоры о смерти – романтический жест; но тем не менее это делает его кандидатом номер один на добровольный уход. А жертва убийства? Эли, конечно. Я жертвой быть не могу: слишком сильно буду отбиваться. Я прихвачу с собой по крайней мере одного ублюдка, и они все это знают. А Тимоти? Да он как буйвол, его кувалдой не убьешь. Тогда как вдвоем с Тимоти мы сможем замочить Эли минуты за две, а то и меньше.
Господи, до чего ж мне такие мысли не нравятся!
Не хочу я никого убивать. Не хочу я ничьей смерти. Я хочу лишь одного: жить, жить самому как можно дольше.
Но если условия именно таковы? Если цена жизни и есть жизнь?
Господи. Господи. Господи.

11. Эли

В Чикаго мы приехали уже в сумерках после продолжительной дневной езды со скоростью шестьдесят-семьдесят миль в час с короткими редкими остановками. Последние четыре часа вообще не останавливались; Оливер гнал как сумасшедший. Затекшие ноги. Одеревеневшая задница. Остекленевшие глаза. В мозгах – туман из-за слишком долгой езды. Шоссейный гипноз.
С заходом солнца все цвета, казалось, покинули пир: всепроникающая синева объяла все – синее небо, синие поля, синий асфальт, весь спектр переместился в ультрафиолетовую зону. Это напоминало океан, где невозможно определить, что выше, а что ниже горизонта. Прошлой ночью я в лучшем случае спал часа два, а то и меньше. Когда мы не разговаривали и не занимались любовью, то лежали бок о бок в полудремотной неге. Мики! О, Мики! Аромат твой на кончиках моих пальцев. Я вдыхаю. Три раза от полуночи до зари. Как стыдлива была ты поначалу в той узкой спальне с облупившимися бледно-зелеными стенами, психоделическими плакатами, Джоном Ленноном и Йоко, глядевшими на нас. Ты сдвинула плечи, ты пыталась спрятать от меня груди, ты быстро юркнула в постель, ища убежища под простынями. Почему? Неужели ты считаешь свое тело настолько несовершенным? Верно, ты худа, у тебя острые локти, груди твои невелики. Ты не Афродита. А надо ли тебе ей быть? Разве я Аполлон? По крайней мере ты не отпрянула при моем прикосновении. Интересно, кончила ли ты? Я никогда не мог определить, когда они кончают. Где тот вой, вскрики, судорожные спазмы, о которых я читал? Предполагаю, что у каких-то других девиц. Мои слишком деликатны для таких вулканических оргаистических выбросов. Мне надо бы заделаться монахом. Предоставить бабникам делать свое дело, а самому направить энергию на постижение сокровенного. Возможно, я не слишком хорош в делах постельных. Пусть Ориген послужит мне примером: в момент высшего восторга я совершу самооскопление и принесу свои яйца в качестве жертвы на священный алтарь. И никогда после этого не буду ощущать муки страсти. Увы! Слишком большое удовольствие я от этого получаю. Надели меня целомудрием, Господи, но, пожалуйста, не сейчас. У меня остался телефон Мики. Когда вернусь из Аризоны, позвоню ей. (Когда вернусь. Если вернусь! А когда и если вернусь, то чем я тогда буду?) Воистину, Мики – именно та, что мне нужна. Я должен ставить перед собой умеренные сексуальные задачи. Не для меня белокурая секс-бомба, не для меня заводила команды болельщиков, не для меня утонченная девица из высшего света с контральто. Для меня – сладенькие, стыдливые мышки. Оливерова Лу-Энн вогнала бы меня в тоску смертную минут за пятнадцать, хоть и допускаю, что разок смог бы ее вытерпеть ради ее груди. А Марго Тимоти? Давай не думать о ней, ладно? Мики для меня, Мики: разумная, бледная, замкнутая, доступная. Сейчас до нее восемьсот миль. Интересно, что рассказывает она обо мне своим знакомым? Пусть превозносит меня. Пусть романтизирует меня. Я смогу этим воспользоваться.
Итак, мы в Чикаго. Почему Чикаго? Разве от Нью-Йорка до Финикса нет дороги попрямее? Думаю, есть. Я бы проложил курс, который шел бы зигзагами от одного конца континента до другого через Питтсбург и Цинциннати, но, вероятно, самые скоростные шоссе проходят не по самым прямым линиям, и в любом случае вот мы в Чикаго, очевидно, по прихоти Тимоти. Он питал какое-то сентиментальное чувство к этому городу. Он здесь вырос: по крайней мере, если он не находился в пенсильванском поместье отца, то проводил время в особняке матери на Лейк-Шор-драйв. Есть ли среди протестантов кто-нибудь, кто не разводится каждые шестнадцать лет? Есть ли среди них хоть кто-нибудь, кто не обзавелся как минимум двумя полными комплектами отцов и матерей? Мне попадаются объявления в воскресных газетах: «Мисс Роуэн Демарест Хемпл, дочь миссис Чарльз Холт Уил-мердинг из Гросс-Пойнт, Мичиган, и мистера Дайтона Белнепа Хемпла из Бедфорд-Хиллс, Нью-Йорк, и Монтего-Бей, Ямайка, сочетается браком сегодня пополудни в епископальной церкви Всех Святых с доктором Форрестером Чизуэллом Бердсоллом Четвертым, сыном миссис Эллиот Маултон Пек из Бар-Харбор, Мэн, и мистера Форрестера Чизуалла Бердсолла Третьего из Ист-Ислип, Лонг-Айленд». Et cetera ad infinitum. Что за сборище должна быть эта свадьба, куда съезжаются родственники всех мастей, каждый из которых был женат по два или три раза! Имена, тройные имена, освященные временем, девицы с именами Роуэн, Чоут или Палмер, парни с именами Эмори, Мак-Джордж или Харкорт. Я рос с Барбарами, Луизами и Клер, Майками, Диками и Шелдонами. Мак-Джордж становится просто «Маком», но как прикажете называть юного Харкорта, когда играешь в ринг-а-левио? Или что делать с девчонками по имени Палмер или Чоут? Другой мир эти «правильные» американцы, другой мир. Развод! Мать (миссис А. Б. В.) живет в Чикаго, отец (мистер Э. Ю. Я.) живет под Филадельфией. Мои родители, которые в августе этого года собираются отметить тридцатилетие семейной жизни, на протяжении всего моего детства кричали друг другу: «Развод! Развод! Развод!» Хватит с меня, ухожу и больше не вернусь! Обычная для среднего класса несовместимость. Но развод? Вызывать адвоката? Да мой отец скорее объявит себя необрезанным. Да моя мать скорее войдет голой в «Джимбелс». В каждой еврейской семье есть какая-нибудь тетка, которая однажды разводилась, давным-давно, и сейчас мы об этом не говорим. (Из воспоминаний подвыпивших родителей ты всегда все узнаешь.) Но никто из тех, у кого есть дети. Ты никогда не увидишь здесь кучи родителей, которым требуется очень сложное представление: позвольте вам представить мою мать и ее супруга, позвольте вам представить моего отца и его супругу.
Тимоти не стал навещать мать, пока мы были в Чикаго. Мы остановились не очень далеко от ее дома, в мотеле с видом на озеро напротив парка Гранта (за номер платил Тимоти с помощью кредитной карточки – ни больше ни меньше, знай наших!). Но он не стал ей звонить. Да уж, воистину теплые, крепкие отношения в семьях гоев. (Позвонить, чтобы поругаться? Стоит ли?) Вместо этого он, имея вид отчасти единственного владельца здешних мест, отчасти – гида туристического агентства, потащил нас на ночную экскурсию по городу. Вот башни-близнецы Марина-Сити, здесь вы видите здание Джона Хэнкока, там – Институт Искусств, а вот – сказочный торговый район Мичиган-авеню. И действительно, на меня, не бывавшего западнее Парсипанни в Нью-Джерси, все это произвело впечатление. Но кто способен составить отчетливое и живое впечатление о великой американской глубинке? Я ожидал увидеть Чикаго закопченным и грязным, апофеозом унылости Среднего Запада, с семиэтажными домами прошлого века из красного кирпича и населением сплошь из польских, венгерских и ирландских рабочих в спецовках. Между тем оказалось, что это город широких проспектов и сверкающих небоскребов. Архитектура здесь была потрясающая: в Нью-Йорке нет ничего подобного. Остановились мы, конечно, неподалеку от озера.
– Пять кварталов от берега – и ты найдешь безликий промышленный город, которого ты так жаждешь, – пообещал Нед. – Узкая полоска Чикаго, что мы видели – просто чудо.
На ужин Тимоти привез нас в свой любимый французский ресторан напротив любопытной скульптуры в античном стиле, известной под названием «Водяная Башня». Очередное подтверждение одной из максим Фицджеральда про очень богатых: они отличаются  от тебя и меня. О французских ресторанах мне известно не больше, чем о тибетских или марсианских. Родители никогда не водили меня в «Ле-Павильон» или «Шамбор» по торжественным случаям: по окончании школы меня повели в «Брасс-Рейл», а в день получения стипендии – в «Шраффт», где обед на троих обошелся долларов в двенадцать, а я был на седьмом небе от счастья. В тех редких случаях, когда я приглашал на обед девушку, пиршество всегда ограничивалось пиццей или кунг-почи-динг.
Меню во французском заведении, выпендреж с золотыми тиснеными буквами на листах пергамента размером с газету, представляло для меня непроницаемую тайну. А мой однокурсник, сосед по комнате, Тимоти свободно ориентировался в этих каббалистических надписях, предлагая нам отведать quenelles aux huitres, crepes farcies et roulees, escalopes de veau a l'estragon, tournedos sautes chasseur, homard a l'americaine. Оливер, естественно, плавал, как и я, но Нед, будучи, как и я, типичным представителем среднего класса, к моему удивлению, проявил полную компетентность и со знанием дела обсуждал с Тимоти сравнительные достоинства gratin de ris de veau, rognons de veau a la bor-delaise, caneton aux cerises, supremes de volaille aux champignons. (Потом он объяснил, что однажды летом, когда ему стукнуло шестнадцать, он служил мальчиком для утех одному видному нью-гемпширскому гурману.) С меню я однозначно не мог управиться, и Нед сделал заказ для меня, а Тимоти оказал ту же услугу Оливеру. Я вспоминаю устриц, черепаховый суп, белое вино, сменившееся красным, что-то восхитительное из телятины, состоящий в основном из воздуха картофель, брокколи в густом желтом соусе. По рюмашке коньяку на каждого напоследок. Тучи официантов обхаживали нас настолько бережно, будто мы были разгулявшимися банкирами, а не четверкой затрапезно одетых студентов. Я мельком разглядел счет, и сумма меня поразила: сто двенадцать долларов, не считая чаевых. Широким жестом Тимоти извлек кредитную карточку.
Меня лихорадило, кружилась голова, я чувствовал, что переел: мне даже показалось, что меня вот-вот стошнит прямо на стол, здесь же, среди хрустальных подсвечников, красных ворсистых обоев, изящных скатертей. Позыв прошел без последствий, и уже на улице я почувствовал себя лучше. Я сделал мысленную зарубку на память насчет того, что лет сорок-пятьдесят от бессмертия надо будет посвятить серьезному изучению кулинарного искусства. Тимоти предложил двинуть дальше, по отличным кафе, но все мы уже изрядно подустали и отказались. Вернулись в отель пешком, пройдя по пронизывающему холоду не меньше часа.
Мы сняли номер с двумя спальнями: в одной – Нед и я, в другой – Тимоти и Оливер. Несмотря на полную измочаленность, я, можно сказать, не спал, оставаясь в каком-то полудремотном, дурном состоянии. Богатый ужин камнем лег на мои потроха. Я решил, что для меня лучше всего будет хорошенько поблевать через пару часов. Когда приспичило, я, как был голый, побрел в ванную, разделявшую две наши спальни, и в темном коридоре столкнулся с пугающим видением. Обнаженная девушка, повыше меня ростом, с отвисшими тяжелыми грудями, поразительно крутыми бедрами, с венчиком из коротких вьющихся волос каштанового цвета. Суккуб ночи! Призрак, порожденный моим воспаленным воображением! «Привет, красавчик», – проворковала она, подмигнула и проследовала мимо в облаке духов и вожделения, оставив меня изумленно глазеть на ее удаляющиеся пышные ягодицы, пока за ними не закрылась дверь в ванную.
Меня бросило в дрожь от страха и возбуждения. Даже после ЛСД у меня не было столь осязаемых галлюцинаций: неужели вино подействовало сильнее наркотика? Я услышал шум воды и, попривыкнув к темноте, вгляделся в открытую дверь дальней спальни. Повсюду были разбросаны легкомысленные предметы женского туалета. На одной кровати посапывал Тимоти; на другой – Оливер, а рядом с ним, на подушке, виднелась еще одна женская голова. Значит, не галлюцинация. Где они только успели их подцепить? В соседнем номере? Нет. Понял. Девиц по вызову поставляет обслуга. Снова сработала надежная кредитная карточка. Тимоти постиг американский образ жизни так, как мне, бедному, паршивому студиозусу из гетто, и не снилось. Женщину изволите? Стоит лишь поднять трубку и спросить. У меня пересохло в горле, друг стоял, сердце колотилось. Тимоти спит: очень хорошо, раз уж ее взяли на всю ночь, одолжу-ка я ее на некоторое время. Вот она выйдет, я к ней подвалю и – одну руку на сиськи, другую – на задницу, чтобы ощутить ее шелковистую, бархатную кожу, засосу до горла и приглашу к себе в койку. Точно так и сделаю.
Дверь открылась, она выплыла, покачивая грудями, снова подмигнула и прошла мимо. Я хватал ртом воздух. Продолговатая стройная спина, раздваивающаяся на восхитительные округлые ягодицы; мускусный запах дешевых духов; мягкая, вихляющаяся походка! Дверь спальни закрылась у меня перед носом. Ее наняли, но не для меня. Она принадлежит Тимоти. Я зашел в ванную, присел перед толчком и блеванул. Теперь – снова в кровать, навстречу безжизненным наркотическим снам.
Поутру девиц и след простыл. Выехали мы около девяти, Оливер за рулем, следующий пункт назначения – Сент-Луис. Я впал в апокалиптическое уныние. В то утро я был готов стирать с лица земли целые империи, окажись мой палец на соответствующей кнопке. Я бы спустил с привязи Стренжлава. Я бы отпустил на волю Фенрира. Я бы уничтожил всю Вселенную, будь у меня такая возможность.

12. Оливер

Я вел машину пять часов кряду. Это было чудесно. Они хотели остановиться пописать, размяться, пожевать гамбургеры, сделать то да се, но я не обращал на них внимания. Я просто ехал вперед. Моя нога прилипла к педали газа, пальцы легко касались баранки, спина была совершенно прямой, голова почти неподвижной, а глаза постоянно устремлены в одну точку футах в двадцати-тридцати от ветрового стекла. Мной овладел ритм движения. Это было почти как секс: продолговатая сверкающая машина мчится вперед, насилуя шоссе, и подчиняется она мне. Я получаю от этого неподдельное удовольствие. У меня даже встало на какое-то время. Ночью, когда Тимоти приволок этих потаскух, я не особо обрадовался. Нет, я не стал отказываться, но лишь потому, что от меня этого ждали, да и по своей крестьянской бережливости не хотел я пускать на ветер деньги Тимоти. Три раза я ее поимел, как она и просила: «Хочешь поработать еще разочек, милый?» Но продолжительные, непрерывные и нескончаемые толчки поршней у машины – это практически разновидность совокупления, это – экстаз. Теперь я, пожалуй, понимаю, что ощущают фанаты на мотоциклах. Вперед и вперед, все дальше и дальше. Пульсирование под тобой.
Мы поехали по шоссе номер 66 через Джолиет, через Блумингтон в сторону Спрингфилда. Движение не слишком напряженное; лишь изредка попадаются вереницы грузовиков, а так – почти никого, и только телефонные столбы один за другим проносятся мимо. Миля в минуту, триста миль за пять часов: при езде на востоке – даже для меня приличная средняя скорость. Голые, плоские поля, кое-где еще покрытые снегом. Ропот на галерке: Эли обзывает меня «чертовой рулевой машиной», а Нед ноет, чтобы я остановился. Делаю вид, что не слышу, и в конце концов они оставляют меня в покое. Тимоти большей частью спит. Я – повелитель дороги.
К полудню стало ясно, что через пару часов мы доберемся до Сент-Луиса. Мы собирались там заночевать, но теперь в этом не было никакого смысла, и когда Тимоти проснулся, он вытащил свои карты и путеводители и стал набрасывать следующий этап путешествия. У них с Эли произошла стычка из-за планов Тимоти. Я особо не прислушивался. Эли, кажется, считал, что из Чикаго мы должны были двинуть в сторону Канзас-Сити, а не на Сент-Луис. Я уже давно мог им сказать об этом, но меня не волновало, какой маршрут они выберут; как бы там ни было, особого желания проехать через родной Канзас я не испытывал. Тимоти просто не заметил, что Чикаго и Сент-Луис так близко друг от друга.
Отключившись от их перебранки, я немного подумал над тем, что сказал мне Эли вчера вечером, когда мы обозревали достопримечательности Чикаго. На мой взгляд, мы передвигались недостаточно быстро, и я попробовал их немного подогнать, на что Эли заметил:
– Ты прямо заглатываешь этот город. Как какой-нибудь турист в Париже.
– Я первый раз в Чикаго, – ответил я. – И хочу увидеть как можно больше.
– Понятно, это неплохо, – откликнулся он.
Но мне захотелось узнать, почему его так удивило, что меня интересуют незнакомые города. Эли смешался, и мне показалось, он хочет сменить тему разговора. Но я не отставал. В конце концов он объяснил со смешком, которым обычно показывал, что собирается сказать что-то обидное, но это не стоит воспринимать всерьез:
– Просто я хотел понять, почему человек, на вид такой нормальный, благополучный, так интересуется достопримечательностями.
Тут парень невольно проговорился: для Эли жажда ощущений, стремление к знаниям, желание заглянуть за горизонт ассоциируются преимущественно с теми, кто чем-то обделен, с представителями меньшинств, людьми с физическими недостатками или увечьями, озабоченными социальными проблемами, и так далее. По идее у здоровенного, смазливого балбеса вроде меня не должна болеть голова по причине любознательности: предполагается, что он должен быть как Тимоти – благодушным и беспечным. Проявленный мной интерес не вписывается в трактовку моего характера, сделанную Эли. Поскольку его сильно волнует национальный вопрос, я уж было приготовился услышать от него, что тяга к приобретению знаний присуща по большей части его соплеменникам, если не считать некоторых, достойных снисхождения исключений. Но он этого не сказал, хоть, наверное, и думал именно так. Тогда мне стало интересно, да и сейчас я задаюсь этим вопросом: почему он считает меня таким неотесанным? Неужели лишь кривобокие задохлики подвержены навязчивым идеям, что у Эли неотделимо от интеллекта? Эли меня недооценивает. Он видит во мне воплощение стереотипа: здоровенный, дубоватый, недурной собой гой . Хотел бы я, чтобы он минут на пять заглянул в мои нееврейские мозги.
Мы подъезжали к Сент-Луису. Проехали по пустынному шоссе, проходящему по территории двух штатов, въехали в нечто сырое и убогое под названием Восточный Сент-Луис и наконец на другом берегу увидели сверкающую Въездную арку. Мы выкатились на мост. При одной мысли о том, что придется пересекать Миссисипи, Эли буквально оцепенел: он по плечи высунулся из окошка с таким видом, будто переправляется через Иордан. Уже на том берегу, в самом Сент-Луисе, я остановился перед блестящим круглым мотелем. Все трое, как придурки, разбежались в разные стороны. Я не вышел. В голове у меня продолжали крутиться колеса. Пять часов без перерыва за рулем! Кайф! Наконец я поднялся. Правая нога занемела, пришлось похромать несколько минут. Но эти пять восхитительных часов того стоили, пять часов наедине с дорогой и машиной. Жалел я лишь о том, что все-таки пришлось остановиться.

13. Нед

Прохладный синий вечер на плато Озарк. Измочаленность, кислородное голодание, тошнота: последствия усталости от автомобиля. Хорошего помаленьку: вот и привал. Из машины вываливаются четыре красноглазых робота. Неужто мы и впрямь отмахали за сегодняшний день больше тысячи миль? Да, тысячу с гаком: через Иллинойс и Миссури в Оклахому, проходя длинные отрезки со средней скоростью миль семьдесят-восемьдесят в час. Если бы Оливер продолжал так же гнать, то, прежде чем вырубиться окончательно, мы проехали бы еще миль пятьсот. Но мы уже больше не могли. Оливер сам признался, что где-то сотне на шестой с утра начал сдавать. За Джоплином он нас чуть не угробил: глаза у парня остекленели, мозги были в тумане, а руки одеревенели настолько, что он не смог вписаться в вираж, который прекрасно видел. Тимоти просидел за рулем миль сто – сто пятьдесят; на мою долю пришлось, должно быть, все остальное – несколько отрезков, сложившихся в три-четыре часа откровенного страха. Но теперь надо остановиться. Психологическая нагрузка слишком велика. Сомнение, безнадежность, подавленность, уныние проникли в наш здоровый коллектив. Потерявшие уверенность в себе, обескураженные, разочарованные, встревоженные, мы завалились в облюбованный мотель, удивляясь, каждый на свой лад, как это нам удалось убедить себя влезть в эту авантюру. Ага! Кемпинг «Момент истины», город X., Оклахома! Мотель «Граница реальности»! Гостиница «Скепсис»! Двадцать секций в псевдоколониальном стиле с пластиковой облицовкой под красный кирпич и белые деревянные колонны, обрамляющие вход. Похоже, мы единственные постояльцы. Жующая резинку ночная дежурная лет семнадцати с прической в духе шестьдесят второго года, обильно политой лаком для волос. Она окинула нас тусклым взглядом, не выказав ни малейшего интереса. Густые бирюзовые тени на веках, подведенных черным контуром. Слишком стервозна и бесцветна на вид даже для того, чтобы быть преуспевающей шлюхой.
– Кафе закрывается в десять, – сообщила она.
Причудливый гнусаво-протяжный выговор. Нам понятно, что Тимоти подумывает, как бы затащить ее к себе в номер для небольшой дрючки; думаю, он хочет добавить ее к собираемой им коллекции типов со всей Америки. По правде говоря – позвольте высказаться в качестве беспристрастного наблюдателя, представителя подвида полиморфного извращения, – она может выглядеть вполне прилично, стоит ее хорошенько отмыть от косметики и лака для волос. Высокая красивая грудь, распирающая зеленую униформу, выступающие скулы и нос. Но угрюмый взгляд, вялые искривленные губы не смоешь. Оливер мимоходом корчит Тимоти гримасу, не одобряя его идеи. Тимоти соглашается без разговоров: усталость одолела и его. Дежурная выделяет нам смежные комнаты по тринадцать долларов каждая, и Тимоти предлагает ей всемогущий кусок пластика.
– Комнаты слева, – говорит она, одновременно прогоняя карточку через машину, и, покончив с этим делом, полностью от нас отключается, уставившись в стоящий на стойке японский телевизор с пятидюймовым экраном.
Мы направились налево к нашим номерам, миновав пустой бассейн. Надо поторопиться, не то пропустим ужин. Бросили шмотки, плеснули водой в физиономии и побрели в кафе. Наша официантка – сутулая, жующая резинку – вполне могла сойти за сестру дежурной администраторши. И у нее был долгий день: когда она наклонилась, чтобы громыхнуть перед нами серебряными приборами о пластиковую столешницу, от нее пахнуло едким женским запахом. «Чего желаете, мальчики?» Ни «escalopes de veau», ни «сапeton aux cerixes». Лишь гамбургеры не первой свежести да жирный кофе. Мы молча поели и безмолвно поплелись в свои комнаты. Прочь пропотевшую одежду. В душ. Сначала Эли, потом я. Дверь, соединяющая наши комнаты, легко открывается. Позади слышится глухой шум: обнаженный Оливер, стоя на коленях перед телевизором, крутит ручки. Я наблюдаю за ним: тугие ягодицы, широкая спина, между мускулистых бедер болтаются гениталии. Подавляю извращенные, похотливые мысли. Эти трое вполне решили проблему сожительства с соседом-бисексуалом: они сделали вид, что моя «болезнь», мое «состояние» как бы не существуют, из этого и исходят. Основное правило широты взглядов: не делать скидок на неполноценность. Делать вид, что слепой видит, что черный – на самом деле белый, что голубой не ощущает никаких позывов при виде Оливеровой гладкой задницы. Дело не в том, что я хоть единожды приставал к нему. Но он знает. Он знает. Оливер не дурак.
Почему мы сегодня вечером впали в такое подавленное состояние? Отчего утрачена вера?
Должно быть, источником такого настроения стал Эли. Весь день он был мрачен, погружен в бездны экзистенциального отчаяния. Думаю, это уныние носило сугубо личный характер, а причиной его возникновения стали трудности Эли в общении с непосредственным окружением и космосом в целом, но оно незаметно, потихонечку распространилось и заразило нас всех, приняв форму мучительных сомнений:
1. Зачем мы вообще затеяли эту поездку?
2. Что мы в действительности хотим получить?
3. Можем ли мы надеяться найти то, что ищем?
4. А если найдем, то захотим ли этого?
Так что все должно начаться сызнова – все эти самокопания, внутренний раздор. Эли извлек свои бумаги и начал их внимательно изучать: рукопись его перевода «Книги Черепов»; ксерокопии газетных вырезок, приведших его к мысли о том, что с древним невероятным культом, священной книгой которого может оказаться найденная рукопись, связано определенное место в Аризоне; куча всяких дополнительных материалов и справок. Через некоторое время он оторвался от бумаг и заговорил:
– «Все, что доселе известно медицине, ничто в сравнении с тем, что предстоит открыть… мы смогли бы освободиться от множества недугов тела и души и, возможно, даже от бессилия старости, если бы обладали достаточными знаниями об их причинах и обо всех лекарствах, дарованных нам природой». Это из Декарта, «Рассуждения о методе». А вот еще одно место из Декарта, из его письма отцу Гюйгенса: «Никогда не заботился я так, как сейчас, о сохранении самого себя, и, хотя я раньше считал, что смерть может украсть у меня не больше тридцати или сорока лет, теперь же меня удивит, если она наступит раньше чем через сто лет: поскольку мне кажется очевидным, что если мы убережемся от определенных ошибок в образе жизни, то сможем без особых ухищрений достичь гораздо более продолжительной и счастливой старости, чем ныне».
Не первый раз я это слышал. Эли уже давно показывал нам все это. Решение о паломничестве в Аризону вызревало чрезвычайно медленно, и его принятие стимулировалось тоннами псевдофилософской болтовни. Как и тогда, я заметил:
– Но ведь Декарт умер в сорок четыре года?
– Несчастный случай. Неожиданность. Кроме того, к тому времени он еще не успел довести до конца свои теории относительно долгожительства.
– Жаль, что он медленно работал, – заметил Тимоти.
– Да, жаль, – сказал Эли. – Но нас ждет встреча с Хранителями Черепов. Они-то довели свои методы до совершенства.
– Это ты так считаешь.
– Я в это верю, – произнес Эли, стараясь заставить себя поверить. И снова повторилась знакомая сцена. Вымотавшийся Эли, балансирующий на грани неверия, снова прибег к своим аргументам, чтобы еще разок собраться с мыслями. Он профессорским жестом простер руку с растопыренными пальцами.
– Мы пришли к тому, – заговорил он, – что беспристрастность закончилась, прагматизму настал конец, изощренный скептицизм устарел. Мы перепробовали все эти подходы, и они не срабатывают. Они отсекают нас от слишком многих важных вещей. Они не дают исчерпывающего ответа на реальные вопросы; они лишь позволяют нам иметь умудренный и циничный, но все же невежественный вид. Согласны?
– Согласен, – ответил Оливер, твердо глядя на Эли.
– Согласен, – зевнул Тимоти.
– Согласен, – ответил даже я и ухмыльнулся. Эли заговорил снова:
– В современной жизни не осталось тайны. Научное поколение полностью ее убило. Рационалистическая чистка лишила ее всего маловероятного и необъяснимого. Посмотрите, как выхолостили религию за последнюю сотню лет. Бог умер, говорят они. Да, он мертв: убит, погублен. Смотрите, я еврей, я учил иврит как добропорядочный маленький жид, я читал «Тору», я прошел Бар-Митцву, мне подарили авторучку – так хоть раз кто-нибудь упоминал при мне о Боге в достойном внимания контексте? Бог – это некто, говоривший с Моисеем. Бог явился столпом огненным четыре тысячелетия тому назад. Где Бог сейчас? Не спрашивайте об этом у еврея. Мы долгое время не видели Его. Мы соблюдаем правила, посты, почитаем обычаи, слова Библии, бумагу, на которой напечатана Библия, саму книгу в переплете, но не поклоняемся сверхъестественным существам, таким как Бог. Бородатый старик, подсчитывающий грехи, – нет, это для шварцер , это для гоев. А что можно сказать про вас? У вас тоже нет настоящей веры. Твоя, Тимоти, высокая церковь – клубы ладана, расшитые одежды, хор мальчиков, поющий под музыку Вогана Уильямса и Элгара. А твои, Оливер, методисты, баптисты, пресвитериане – всех и не упомнишь – это вообще ноль, абсолютная пустота, ни духовного содержания, ни тайны, ни экстаза. Все равно что быть иудеем-модернистом. А ты, Нед, католик, неудавшийся священник, ты что имеешь? Пречистую Деву? Святых? Младенца Христа? Не можешь же ты верить во всю эту чепуху. Это вытравлено из твоих мозгов. Это все для крестьян, для люмпенов. Все эти иконы и святая водица. Хлеб и вино. Ты хотел бы в это верить – Господи Иисусе, да я и сам хотел бы. Католицизм – единственная законченная религия этой цивилизации, которая пытается совершать таинства, войти в резонанс со сверхъестественным, принимает во внимание высшие силы. Но они сами разрушили это, разрушили нас. Ты уже неспособен уверовать. Теперь твое мировоззрение – Бинг Кросби и Ингрид Бергман, Берриганы с их манифестами, поляки, предостерегающие от безбожного коммунизма и порнофильмов. Так что религия исчезла. Закончилась. И к чему мы пришли? Одни под враждебным небом в ожидании конца. В ожидании конца…
– Многие до сих пор еще ходят в церковь, – заметил Тимоти. – Даже в синагогу, как я полагаю.
– По привычке. Из страха. Из социальной потребности. Но открывают ли они свои души Господу? Когда ты в последний раз открывал свою душу перед Господом, Тимоти? А ты, Оливер? А ты, Нед? А я? Когда мы хотя бы думали о необходимости сделать что-то подобное? Это звучит абсурдно. Бог настолько осквернен всякими евангелистами, археологами, теологами, поклоняющимися ложным кумирам, и неудивительно, что Он мертв. Мы что, теперь все должны становиться учеными и все объяснять на уровне протонов, нейтронов и ДНК? Где тайна? Где глубина? Мы должны сделать все это сами . В современной жизни не хватает тайны. Хорошо, тогда задачей интеллектуала становится создание такой атмосферы, где появляется возможность проникнуться непостижимым. Закрытый ум – мертвый ум.
Эли начинал расходиться, все больший пыл охватывал его. Билли Грэм каменного века.
– Последние восемь-десять лет мы все пытаемся доковылять до некоего работоспособного синтеза, какого-то структурного коррелята, который поможет нам сохранить мир целостным посреди всего этого хаоса. Марихуана, ЛСД, общины, рок, трансцендентализм, астрология, макробиотики, дзен – мы ищем, верно ведь? Мы все время ищем. И иногда находим. Нечасто. Мы заглядываем во множество пустых мест, потому что большинство из нас в основе своей тупицы, даже лучшие из нас, а еще потому, что мы не сможем узнать ответов, пока не сформулируем больше вопросов. Поэтому мы гоняемся за летающими тарелками. Мы надеваем гидрокостюм и ищем атлантов. Мы погружаемся в мифологии, фантазии, паранойю. Срединный мир, аномалии, иррациональность в тысячах видов. Что бы они ни отвергли, мы принимаем, часто именно по тем причинам, по которым они от этого отказались. Мы бежим от разумного. Не подумайте, что я с этим полностью согласен. Я просто утверждаю, что это необходимо, что нам нужно пройти через этот этап, через огонь, возродиться. Одного благоразумия оказалось недостаточно. Западный человек бежал от суеверного невежества в пустоту материализма: теперь нам надо продолжать путь, иногда заводящий в тупик или на ложные тропы, пока мы снова не научимся воспринимать Вселенную во всем ее таинственном, необъяснимом величии, пока мы не найдем то, что нужно – синтез, соединение, которое позволит вам жить так, как и следует жить. А тогда мы сможем жить вечно. Или настолько приблизимся к бессмертию, что не будет никакой разницы.
Тимоти спросил:
– И ты хочешь заставить нас поверить, будто «Книга Черепов» указывает именно этот путь, так?
– Это одна из возможностей. Она дает вам шанс попасть в бесконечность. Разве это плохо? Разве не стоит попробовать? Что нам дают насмешки? Что дает нам сомнение? Куда ведет нас скептицизм? Разве мы не можем попробовать ? Разве мы не можем посмотреть ?
Эли вновь обрел свою веру. Стоя голым, он кричал, потел, размахивал руками. Все его тело горело. Именно сейчас он был по-настоящему красив. Красавчик Эли!
– Я участвую в этом деле с самого начала, – заговорил я, – но в то же время не дам ни цента за все это. Вы меня понимаете? Я разрабатываю диалектику мифа. Его невероятность борется с моим скептицизмом и гонит меня вперед. Натяжки и противоречия – моя питательная среда.
Адвокат дьявола, Тимоти, покачал головой – тяжелое бычье движение; его массивная, мясистая фигура перемещалась, как медленный маятник.
– Продолжай, старик. А во что ты по-настоящему веришь? В Черепа – да или нет, спасение или дерьмо, факт или фантазия? Во что именно?
– И в то, и в другое, – ответил я.
– Да? Но ты не можешь получить и то, и другое.
– Могу! – воскликнул я. – И то, и другое! И да, и нет! Ты можешь последовать туда, где я обитаю, Тимоти? В то место, где напряжение достигает максимума, где «да» крепко привязано к «нет»? Где ты одновременно отрицаешь существование необъяснимого и принимаешь существование непостижимого. Жизнь вечная! Чепуха все это, груз вожделений, старинная бредовая мечта, не так ли? Но в то же время это и реальность. Мы можем  прожить тысячу лет, если захотим. Но это невозможно. Я утверждаю. Я отрицаю. Я аплодирую. Я смеюсь.
– В твоих словах нет смысла, – буркнул Тимоти.
– Зато в твоих его слишком много. Плевать я хотел на твой смысл! Эли прав: нам необходимо безрассудство, нам требуется неизвестное, нам нужно невозможное. Целое поколение научилось верить в невероятное, Тимоти. А ты вот стоишь тут со своей армейской стрижкой и бубнишь, что в этом нет смысла.
Тимоти пожал плечами:
– Все верно. А чего от меня можно ожидать? Я же просто тупой жлоб.
– Это твоя поза, – заметил Эли. – Твой имидж, твоя маска. Большой, туповатый здоровяк. Это ограждает тебя, избавляет от любых обязательств – эмоциональных, политических, идеологических, метафизических. Ты говоришь, что ничего не понимаешь, пожимаешь плечами, отходишь назад и смеешься. Почему ты хочешь выглядеть эдаким зомби, Тимоти? Почему ты хочешь от всего отключиться?
– Он ничего не может с собой сделать, Эли, – сказал я. – Он рожден быть джентльменом. Он по определению в отключке.
– Ах ты, мать твою, – весьма по-джентльменски ответствовал Тимоти. – Да что вы вообще знаете, вы оба? И что я здесь делаю? Позволить еврею и голубому протащить себя по половине западного полушария, чтобы проверить сказку, которой тысяча лет!
Я сделал легкий реверанс.
– Отлично исполнено, Тимоти! Признак истинного джентльмена: он никогда не оскорбит непреднамеренно.
– Ты задал вопрос, – сказал Эли, – так сам и отвечай. Что  ты здесь делаешь?
– И не надо обвинять меня в том, что я тебя сюда потащил, – заметил я. – Это затея Эли. Я сомневаюсь не меньше, а то и больше твоего.
Тимоти фыркнул. По-моему, он ощутил численное превосходство. Очень тихо он сказал:
– Я поехал просто прокатиться.
– Прокатиться! Прокатиться! – возмутился Эли.
– Ты просил меня поехать. Ты же сам говорил, что для поездки нужны четверо, а мне на Пасху все равно делать было особо нечего. Мои друзья-товарищи. Моя машина, мои деньги. Могу же я подыграть. Вы ведь знаете, Марго балдеет от астрологии: ах, Весы здесь, Рыбы там, ах, Марс в десятом доме Солнца. Да она трахаться не станет, прежде чем со звездами не сверится, а это иногда очень неудобно. И что, разве я над ней смеюсь? Разве я подкалываю Марго, как делает ее отец?
– Если только в душе, – согласился Эли.
– Это мое дело. Я принимаю то, что могу принять, а остальное неважно. Но я к этому отношусь спокойно. Я терплю ее ведьм и знахарей. И твоих, Эли, я тоже терплю. Это еще один признак джентльмена, Нед: он добродушен, он никого не тянет в свою веру, он никогда не проталкивает свои идеи за счет чужих.
– У него нет в этом нужды, – сказал я.
– Да, нужды в этом нет. Ладно: я здесь, верно? Я плачу за этот номер, так? Я участвую в деле на четыреста процентов. Должен ли я быть Истинно Верующим? Должен ли обратиться в вашу веру?
– А что ты будешь делать, – спросил Эли, – когда мы действительно окажемся в Доме Черепов, а Хранители Черепов предложат нам подвергнуться Испытанию? Не станет ли твоя привилегия неверия помехой, и сможешь ли ты отдаться в их руки?
– Я все оценю, – медленно ответил Тимоти, – как только появится нечто, достойное оценки.
Он вдруг повернулся к Оливеру:
– Что-то ты совсем притих, Истинный Американец.
– А что бы ты хотел от меня услышать? – откликнулся Оливер. Его длинная поджарая фигура вытянулась перед телевизором. На коже проступала каждая мышца: ходячий анатомический справочник. Его продолговатый розовый член, свисавший из золотистой поросли, навеял на меня неуместные мысли. Retro me, Sathanas. Этот путь ведет к Гоморре, если не к Содому.
– Не желаешь ли поучаствовать в дискуссии?
– Я не очень-то прислушивался.
– Мы говорили про эту поездку. Про «Книгу Черепов» и степень нашей веры в нее, – пояснил Тимоти.
– Вон оно что.
– Не желаете ли заявить о своей вере, доктор Маршалл?
Оливер имел такой вид, будто находился на полпути в другую галактику.
– Привилегию сомневаться предоставляю Эли, – сказал он наконец.
– Так ты веришь в Черепа? – спросил Тимоти.
– Верю.
– Хоть нам и известно, что все это абсурдно?
– Да, – кивнул Оливер, – пусть и абсурдно.
– Такую же позицию занимал Тертуллиан, – вставил Эли. – Credo quia absurdum est. Верю, потому что абсурдно. Вера, конечно, другая, но психология та же.
– Да-да, точь-в-точь моя позиция! – обрадовался я. – Верю, потому что абсурдно. Добрый старый Тертуллиан. Он высказал именно то, что я чувствую. Моя позиция, один к одному.
– Но не моя, – подал голос Оливер.
– Неужели? – заинтересовался Эли.
– Нет. Я верю, несмотря  на абсурдность.
– Почему? – спросил Эли.
– Почему? – спросил и я после долгой паузы. – Ты знаешь, что это абсурдно, и все же веришь. Почему?
– Потому что вынужден. Потому что это моя единственная надежда.
Он в упор смотрел на меня. Глаза его имели особое выражение, будто когда-то ему уже пришлось заглянуть в лицо смерти и уйти живым, лишившись при этом какого-либо выбора, оставшись почти без единого шанса. Тогда, на краю Вселенной, он услышал трубные звуки и барабаны похоронного марша. Этот ледяной взгляд испепелил меня. Эти сдавленные слова пронзили меня насквозь. «Я верю, – сказал он. – Несмотря  на абсурдность. Потому что вынужден. Потому что это моя единственная надежда». Это прозвучало как сообщение с другой планеты. Я почувствовал присутствие в этой комнате Смерти, безмолвно обдающей своим холодным дыханием наши цветущие мальчишеские щеки.

14. Тимоти

Гремучая смесь – наша четверка. Как мы вообще оказались вместе? Какие переплетения линий судьбы собрали нас в одной комнате?
Поначалу были только мы с Оливером, два первокурсника, определенные компьютером в двухместную комнату с видом во двор. Я недавно выпустился из Эндовера и был исполнен сознания собственной значимости. Не хочу сказать, что пыжился из-за семейных капиталов. Я воспринимал это как должное и всегда спокойно относился к деньгам: богатыми были все, с кем я рос вместе, и поэтому я не ощущал реальных размеров нашего состояния, тем более что сам палец о палец не ударил, чтобы его заработать (как и мой отец, и дед, и прадед и т. д. и т. п.), так что нос задирать не с чего. Чем была забита моя голова, так это осознанием преемственности, осознанием того, что в жилах моих течет кровь героев Войны за независимость, сенаторов и конгрессменов, дипломатов и великих финансистов прошлого века. Я представлял собой ходячий кусок истории. А еще мне было приятно осознавать, что я высок, силен и здоров: в здоровом теле – здоровый дух, все естественные преимущества при мне. За пределами кампуса раскинулся мир, полный черных, евреев, шизанутых, неврастеников, педиков и прочей нечисти, но я вытянул счастливый билет и теперь мог гордиться своей удачей. Вдобавок я имел сотню в неделю на карманные расходы, что было вполне удобно, и я, пожалуй, и не задумывался над тем, что в восемнадцать лет большинство ребят вынуждены довольствоваться меньшим.
Потом появился Оливер. Я решил, что компьютер снова сыграл мне на руку, поскольку вполне мог попасться какой-нибудь эксцентричный чудак, кто-нибудь с изломанной, ревнивой, озлобленной душой, а Оливер казался вполне нормальным. Будущий медик приятной наружности, вскормленный кукурузой на просторах Канзаса. Он был примерно одного со мной роста – разве что на дюйм повыше – и это было неплохо: я всегда испытываю неловкость при общении с малорослыми. Наружность Оливер имел самую беззаботную. Почти все вызывало у него улыбку. Беспечный тип. Родителей нет в живых: он попал сюда на полную стипендию. Я сразу же понял, что денег у него вообще нет, и слегка испугался, что это обстоятельство может вызвать натянутость в наших отношениях, но напрасно. Казалось, деньги его совершенно не интересуют, пока он в состоянии платить за пищу, одежду и крышу над головой, а на это ему хватало – за счет небольшого наследства и выручки от продажи семейной фермы. Толстая пачка денег, которую я всегда таскал с собой, скорее забавляла его, чем вызывала благоговение.
В первый же день Оливер сообщил, что хочет войти в баскетбольную команду, и я решил, что он собирается поступить на спортивное отделение, но ошибся: ему нравился баскетбол, он очень серьезно относился к игре, но сюда он попал для того, чтобы учиться. В этом-то и состояло коренное различие между нами: дело не в Канзасе и не в деньгах, а в его целеустремленности. Я-то поступил в колледж, потому что все мужчины из моего рода учились в колледже между окончанием школы и возрастом зрелости; Оливер же поступил туда, чтобы превратить себя в неумолимую думающую машину. У него был и до сих пор есть чудовищный, невероятный, ошеломляющий внутренний позыв. В течение первых нескольких недель я иногда заставал его без маски: ослепительная улыбка деревенского парня пропадала, лицо приобретало жесткое выражение, челюсти плотно сжимались, а в глазах появлялся холодный блеск. Его напористость была способна вызвать страх, ему во всем нужно было достичь совершенства. Он получал только отличные оценки, учился чуть ли не лучше всех на курсе, а еще он сколотил из первокурсников баскетбольную команду и побил рекорд колледжа по очкам в первой же игре. По полночи он проводил над учебниками, обходясь вообще почти без сна. И при этом умудрялся вполне прилично выглядеть. Парень пил много пива, имел несметное количество девиц (мы обычно обменивались ими) и вполне сносно играл на гитаре. Единственное, в чем проявлялся другой Оливер, Оливер-машина, было отношение к наркотикам. На второй неделе жизни в кампусе я раздобыл классного марокканского гашиша, но он наотрез отказался, сказав, что не для того семнадцать с половиной лет шлифовал мозги, чтобы теперь превращать их в кашу. И за последние четыре года, насколько я знаю, он выкурил не больше одной сигаретки. Он терпимо относился к тому, что мы покуривали, но сам сторонился наркотиков.
Весной на втором курсе к нам присоединился Нед. В том году мы с Оливером снова поселились вместе. Нед пересекался с Оливером на двух курсах: физике, которая была нужна Оливеру для научного минимума, и сравнительной литературе, которой Оливер занимался для сдачи минимума по гуманитарным дисциплинам. Джойс и Йейтс вызвали у Оливера некоторые затруднения, а у Неда возникли аналогичные проблемы с квантовой теорией и термодинамикой. Это и стало основой для их взаимовыгодного репетиторства.
Эти двое представляли собой полную противоположность друг другу – Нед был невысокий, с тихим голосом, тощий, с большими кроткими глазами и изящными движениями. Ирландец из Бостона, выросший в полностью католическом окружении и закончивший приходскую школу: даже на втором курсе он продолжал носить распятие и иногда посещал мессу. Он собирался стать поэтом и писать рассказы. Нет, пожалуй, «собирался» – не то слово. Как Нед однажды объяснил, люди талантливые не собираются  становиться писателями. У тебя это или есть, или нет. Те, у кого есть, пишут, а те, у кого нет, собираются. Нед всегда писал. И до сих пор пишет. Таскает с собой блокнот на проволочной спирали и заносит туда все, что слышит. Положа руку на сердце должен сказать, что считаю его рассказы чепухой, а стихи – бредятиной, но признаю, что дело, возможно, в моем вкусе, а не в его таланте, поскольку те же чувства я испытываю по отношению к писателям куда более знаменитым, чем Нед. По крайней мере он постоянно оттачивает свое искусство.
Нед стал для нас чем-то вроде талисмана. Он всегда был ближе с Оливером, чем со мной, но я не имел ничего против его присутствия: он был другим, с совершенно иными взглядами на жизнь. Его хрипловатый голос, печальные собачьи глаза, экстравагантная одежда (он носил в основном балахоны; полагаю, изображая, будто все же заделался священником), его поэзия, его своеобразный сарказм, его путаные мозги (любой предмет он всегда рассматривал с двух-трех сторон и умудрялся одновременно верить во все сразу и ни во что) – все это интриговало меня. Мы должны были казаться ему такими же чужеродными, как и он нам. Нед проводил у нас так много времени, что однажды, на предпоследнем курсе, мы пригласили его жить с нами в комнате. Не помню, кто первым это предложил: Оливер или я (или сам Нед?).
Тогда я не знал, что он педик. Или, точнее, голубой, если пользоваться термином, который он сам предпочитает. Проблема замкнутого образа жизни «истинного американца» состоит в том, что ты сталкиваешься лишь с узким кругом людей и не ждешь никаких неожиданностей. Конечно, я знал, что есть такая штука, как голубые. Были у нас в Эндовере. Они ходили, оттопырив локти, много занимались своими прическами и говорили с особым прононсом, характерным произношением гомосеков, который можно услышать от острова Мэн до Калифорнии. Они всю дорогу читали Пруста и Жида, а некоторые из них под футболками носили лифчики. Впрочем, явно феминизированным Нед не был. Да, он был артистичен, эрудирован, спортом не увлекался, но ведь нельзя же ожидать, чтобы человек, в котором сто пятнадцать фунтов живого веса, проявлял повышенный интерес к футболу. Зато он почти каждый день ходил в бассейн. (Мы, конечно, плавали там с голыми задницами, так что для Неда это было вроде бесплатного кино, но тогда я об этом не думал.) Единственное, что я заметил – он не увлекался девицами. Но ведь это еще не основание для обвинений. Два года назад, за неделю до сессии, мы с Оливером и еще с несколькими ребятами устроили в нашей комнате, я бы сказал, оргию, на которой присутствовал и Нед, и видимого отвращения у него эта затея не вызвала. Я своими глазами видел, как он натягивал одну телку, официантку из города. Прошло немало времени, прежде чем я сообразил: во-первых, оргия могла послужить Неду материалом для его писаний, а во-вторых, он не то чтобы презирал  женский пол, просто предпочитал мальчиков. Нед притащил к нам Эли. Нет, любовниками они не были, просто приятелями. Практически первое, что я услышал от Эли, было примерно следующее: «Если вам интересно, то я гетеросексуален. Нед – не мой тип, а я – не в его вкусе». Никогда этого не забуду. Это было первым намеком на то, что из себя представляет Нед. Думаю, Оливер тоже об этом не догадывался, хотя никогда не знаешь, что на самом деле творится у него в голове. Эли, конечно, сразу же раскусил Неда. Городской мальчик, интеллектуал с Манхэттена, он с первого взгляда мог отнести любого к соответствующей категории. Так получилось, что он терпеть не мог своего соседа и хотел переехать, а у нас комната была большая. Нед спросил, не можем ли мы взять его к себе. Было это в ноябре, на предпоследнем курсе. Мой первый знакомый еврей. Я и этого не знал – ах ты, святая простота! Эли Штейнфельд с Западной Восемьдесят Третьей улицы, а тебе и невдомек, что он еврей! Если честно, я думал, это типично немецкая фамилия: евреи обычно называются Коэн, Кац или Гольдберг. Меня не слишком-то занимала личность Эли, но когда я узнал, что он еврей, то ощутил потребность пустить его к нам жить. Просто ради того, чтобы расширить свои знания о жизни за счет какого-то разнообразия, а еще потому, что я был воспитан в нелюбви к евреям, и мне захотелось взбунтоваться против этого. Мой дед по линии отца имел печальный опыт общения с умными евреями году в 1923-м: какие-то Абрамы с Уолл-стрит уломали его вложить крупные средства в организованную ими же радиокомпанию, а поскольку они оказались жульем и в результате он потерял пять миллионов, недоверие к евреям стало семейной традицией. Они-де и вульгарные, и нахальные, и лицемерные, и так и норовят избавить честного протестантского миллионера от его нелегко доставшегося по наследству богатства, и т. д. и т. п. На самом деле, как мне однажды признался дядя Кларк, дедушка мог бы удвоить вложенные деньги, если бы в течение восьми месяцев продал свои акции, как тайком сделали его еврейские партнеры, но нет, он все выжидал навара погуще, в результате чего и облажался. Как бы там ни было, я поддерживаю далеко не все семейные традиции.
Эли переехал к нам. Малорослый, смугловатый, с волосатым телом, быстрыми, нервными, сверкающими глазками, крупным носом. Блестящий ум. Специалист по языкам Средневековья: уже признан видным ученым в своей области, а всего лишь на последнем курсе. С другой стороны, он был довольно жалок – косноязычен, неврастеничен, очень напряжен, постоянно озабочен по поводу своих мужских достоинств. Все время, причем, как правило, безуспешно, волочился за девицами, в том числе и за клевыми. Не за картинно страшненькими, которых неизвестно почему предпочитал Нед: Эли приударял за женщинами типа неудачниц – стыдливыми, сухопарыми, неприметными плоскогрудыми девчонками в очках с толстыми стеклами… Ну, в общем, понятно. Естественно, такие же неврастенички, как и он, пугающиеся секса, они не шли ему навстречу, что лишь усугубляло его проблемы. Казалось, Эли просто страшно подвалить к нормальной, симпатичной, страстной девице. Однажды прошлой осенью я подослал к нему в качестве дара христианского милосердия Марго, а он самым невообразимым способом обмишурился.
Вот такая четверка. Вряд ли я когда-нибудь забуду первую (возможно, единственную) встречу наших родителей весной на предпоследнем курсе, во время большого карнавала. До той поры, как я думаю, никто из предков и не представлял себе более менее отчетливо соседей своего сына. Пару раз я привозил к себе домой на Рождество Оливера и познакомил его с отцом, но Неда и Эли не приглашал ни разу, и их стариков тоже никогда не видел. Вот мы все и собрались. Со стороны Оливера, конечно, никого. У Неда отец тоже умер. Его мать была высоченной женщиной футов шести росту, вся в черном, сухощавая, с глубоко посаженными глазами и сильным ирландским акцентом. Никогда бы не сказал, что она может иметь какое-то отношение к Неду. Мать Эли была низенькой, полной, с переваливающейся походкой, слишком крикливо одетой; отец же был почти незаметным, часто вздыхавшим человечком с печальным лицом. Они оба выглядели намного старше Эли. Должно быть, он появился на свет, когда им было лет по тридцать пять – сорок. Приехал и мой отец, который выглядел примерно так, как, на мой взгляд, буду выглядеть и я лет через двадцать пять: гладкие розовые щеки, густые светлые волосы, подернутые сединой, выражение глаз свидетельствует о больших деньгах. Крупный, красивый человек типа члена совета директоров. С ним была Сэйбрук, его жена, которой, кажется, лет тридцать восемь, но можно дать и на десяток поменьше: высокая, ухоженная, длинные прямые золотистые волосы, ширококостная спортивная фигура, в общем – женщина, похожая на гончую. И представьте себе: вся эта компания сидит под зонтом за столиком во дворе и пытается поддерживать разговор. Миссис Штейнфельд пробует опекать Оливера, бедного сиротку. Мистер Штейнфельд с ужасом взирает на костюмчик из итальянского шелка моего папаши за четыреста пятьдесят долларов. Мать Неда в полной отключке: она не понимает ни своего сына, ни его друзей, ни их родителей и вообще не соображает, какой век на дворе. Сэйбрук сердечно и оживленно щебечет про благотворительные чаепития, про грядущий дебют своей падчерицы. («Она у вас актриса?» – спросила озадаченная миссис Штейнфельд. «Я имею в виду ее выходной бал», – пояснила не менее озадаченная Сэйбрук.) Мой отец очень долго разглядывал свои ногти, затем пристально изучал супругов Штейнфельд и Эли, не желая верить тому, что видел. Стремясь поддержать разговор, мистер Штейнфельд заговорил с моим отцом о рынке акций. Вложений у мистера Штейнфельда нет, но он очень внимательно читает «Таймс». Отцу про этот рынок ничего не известно. Пока перечисляются дивиденды, он счастлив; кроме того, не говорить о деньгах – один из его принципов. Он делает знак Сэйбрук, и та искусно меняет тему, начав рассказывать про то, как руководит комитетом по сбору средств в помощь палестинским беженцам: ну вы знаете, говорит она, это те, кого выгнали евреи, когда образовался Израиль. Миссис Штейнфельд начала хватать ртом воздух: каково выслушивать такое активистке! Хадессы! Тогда мой отец показывает через двор на одного из наших однокурсников с особенно длинными волосами и говорит: «Готов был поспорить, что это девушка, пока он не повернулся в нашу сторону». Оливер, у которого самого волосы до плеч, как я полагаю, чтобы показать, что он думает о Канзасе, одаривает отца самой ледяной улыбкой, на которую способен. То ли не испугавшись, то ли не заметив, отец продолжает: «Возможно, я ошибаюсь, но меня не оставляют подозрения, что многие из тех молодых людей с длинными волосами несколько гомосексуальны». Нед при этом громко расхохотался. Мать Неда побагровела и закашлялась – не потому, что ей известна правда о ее мальчике (она об этом и помыслить неспособна), но потому, что этот приличный с виду мистер Винчестер произнес за столом неприличное слово. Быстро соображающие Штейнфельды смотрят сначала на Эли, потом на Неда, потом друг на друга – очень сложная реакция. Не грозит ли что-нибудь их сыночку с таким-то соседом? Мой отец никак не может сообразить, почему его случайное замечание вызвало подобную реакцию и перед кем и за что ему следует извиняться. Он хмурится, а Сэйбрук что-то шепчет ему на ухо – ай-ай-ай, Сэйбрук, шептаться в обществе! Что люди скажут! – после чего он вспыхивает, чуть ли не багровеет. «Может быть, закажем что-нибудь?» – громко, чтобы скрыть замешательство, предлагает он и величественным жестом подзывает официанта из студентов. «У вас есть Шазань-Монтраше 1969 года?» – спрашивает он. «Простите, сэр?» – тупо переспрашивает парень. Доставляется ведерко со льдом и с бутылкой «Либфраумильх» за три доллара – лучшее, что у них есть, – и отец расплачивается новехоньким полтинником. Мать Неда с недоверием глядит на купюру; Штейнфельды кисло смотрят на отца, решив, что он собирается сразить их наповал. Незабываемый, чудесный эпизод – весь этот обед. Уже потом Сэйбрук отводит меня в сторонку и говорит: «Твой отец чувствует себя очень неловко. Если бы он знал, что Эли… м-м-м… увлекается другими мальчиками, он ни за что не сделал бы подобного замечания».
«Да не Эли, – говорю я. – Эли-то нормальный. Нед».
Сэйбрук взволнованна. Она думает, уж не разыгрываю ли я ее. Ей хочется сказать, что они с отцом надеются, что я ни с кем из них не трахаюсь, однако воспитание не позволяет. Вместо этого мачеха переводит разговор на нейтральные темы, через положенные три минуты изящно закругляется и возвращается к отцу, чтобы объяснить ему последнюю примочку. Я вижу, как взбудораженные Штейнфельды проводят беседу с Эли и, без сомнения, дают ему нахлобучку за то, что он поселился с богомерзким язычником, одновременно строго предостерегая его держаться подальше и от того маленького файгелех , если (ой! вей!) еще не поздно. Неподалеку и Нед со своей матерью, тоже воплощающие сцену на тему конфликта поколений. До моего слуха доносятся обрывки фраз: «Сестры молятся за тебя… припади к Святому Кресту… эпитимья… четки… твой крестный… искус… иезуит… иезуит… иезуит…» Поблизости в одиночестве стоит Оливер. Наблюдает. Улыбается своей венерианской улыбкой. Прямо пришелец какой-то, наш Оливер, обитатель летающей тарелки.
Я считаю Оливера обладателем самого глубокого ума во всей нашей компании. Его знания не настолько обширны, как у Эли, он не производит столь яркого впечатления, но я уверен, что его интеллект гораздо мощнее. А еще он – самый странный из нас, потому что внешне кажется таким здоровым и нормальным, но в действительности это не так. Эли из нас самый сообразительный, но и самый страдающий, самый озабоченный. Нед выступает в роли нашего слабака, нашего голубенького, но не стоит его недооценивать: он всегда знает, чего хочет, и знает, что добьется желаемого. А я? Что можно сказать обо мне? Обычный посредственный школяр. Правильные семейные связи, правильная студенческая община, правильные клубы. В июне я выпускаюсь и после этого заживу счастливо. Звание офицера ВВС – это да, но никакой действительной службы; все уже решено, наши гены считаются слишком драгоценными, чтобы ими разбрасываться – а потом я подыскиваю подходящую дебютантку в лоне епископальной церкви, патентованную, девственницу, принадлежащую к одному из семейств первой сотни, и начинаю вести жизнь джентльмена. Господи Иисусе! Слава богу, что эта самая «Книга Черепов» – не что иное, как суеверная чепуха. Если бы мне пришлось жить вечно, я бы уже лет через двадцать надоел бы себе до смерти.

15. Оливер

Когда мне было шестнадцать, я много думал о самоубийстве. Честно. Это была не поза, не романтичная подростковая драма, выражение того, что Эли назвал бы «волевой личностью». Это была подлинно философская позиция (если можно употребить столь звучный термин), к которой я пришел строго логическим путем. К размышлению о самоубийстве меня в первую очередь подтолкнула смерть отца в тридцать шесть лет. Это казалось невыносимой трагедией. Дело не в том, что он для всех, кроме меня, представлялся каким-то особым существом. В конце концов он был простым фермером из Канзаса. Вставал в пять утра, в девять вечера ложился. Никакого образования. Читал он лишь местную газету да иногда Библию, хотя по большей части ничего там не понимал. Но он вкалывал всю свою недолгую жизнь. Был хорошим человеком, преданным своему делу. Поначалу эта земля принадлежала моему деду, и отец работал на ней с десяти лет, прервавшись лишь на время службы в армии; он возделывал поля, возвращал долги, более-менее сводил концы с концами, сумел даже прикупить сорок акров и подумывал о дальнейшем расширении. Между тем он женился, осчастливил женщину, произвел на свет детей. Он был простым человеком – не смог бы понять, что произошло в этой стране за десять лет после его смерти, – но человеком достойным, заслужившим право на спокойную старость. Он мог бы посиживать на террасе, попыхивать трубочкой, по осени ходить на охоту, заставлять сыновей трудиться до седьмого пота и присматривать за внучатами. Он не дожил до счастливой старости. Не дожил даже до средних лет. Рак расползся по его внутренностям, и он умер в мучениях, но быстро.
Это заставило меня задуматься. Если ты можешь окончить свои дни таким образом, если ты должен ходить под смертным приговором все свои дни и не знать, когда он будет приведен в исполнение, зачем вообще жить? Зачем давать Смерти возможность заявить свои права на тебя, когда ты меньше всего к этому готов? Уйди сам, уйди пораньше. Ускользни от насмешки судьбы, которая накажет тебя.
Цель жизни моего отца, как я ее понимал, состояла в том, чтобы идти по пути, предначертанному Господом, и выплатить закладную за землю. Он преуспел в первом и был близок к выполнению второго. У меня были более честолюбивые планы: получить образование, подняться над грязью полей, стать врачом, ученым. Как звучит? Нобелевская премия в области медицины присуждается доктору Оливеру Маршаллу, который сумел выбраться из табакожующего невежества Кукурузного Пояса и стать примером для всех нас . Но разве моя цель отличается чем-нибудь, кроме масштабов, от цели моего отца? Для нас обоих все это сводилось к жизни, состоящей из тяжелой работы, честного труда.
Я не мог с этим мириться. Копить деньги, проходить тестирование, добиваться стипендии, изучать латынь и немецкий, анатомию, физику, химию, биологию, ломать голову над проблемами более трудными, чем те, с которыми приходилось сталкиваться моему отцу – а потом умереть? Умереть в сорок пять, пятьдесят пять, шестьдесят пять или, может быть, в тридцать шесть, как отец? Самое время уйти в тот момент, когда ты готов начать жить. Стоит ли вообще пытаться жить? Зачем подставляться насмешке судьбы? Посмотрите на президента Кеннеди: отдать все силы и опыт, чтобы попасть в Белый дом, а потом получить пулю в голову. Жизнь – напрасная трата времени. Чем большего добьешься, тем горше будет умирать. Мне, с моим честолюбием, с моими устремлениями. Просто я настраивал себя на более затяжное падение, чем большинство людей. Так как мне все равно умирать рано или поздно, я решил перехитрить Смерть, покончив с собой до того, как меня начнут подталкивать к неизбежному.
Так я сказал себе в шестнадцать лет. Я составил список возможных способов. Перерезать вены? Открыть газ? Надеть на голову полиэтиленовый пакет? Разбиться на машине? Найти где-нибудь в январе полынью? У меня было пятьдесят различных планов. Я расположил их по степени привлекательности. Перетасовал. Сравнивал быстрые, но мучительные варианты с медленными, но безболезненными. В течение, наверное, полугода я изучал самоубийство в теории точно так же, как Эли зубрит неправильные глаголы. За эти шесть месяцев умерли мои бабушка и дедушка. Сдохла моя собака. Мой старший брат погиб на войне. У матери случился первый сердечный приступ, и доктор в разговоре с глазу на глаз сказал мне, что она не протянет и года, что после подтвердилось. Все это должно было укрепить мою решимость: уходи, Оливер, уходи сейчас, пока жизненная трагедия не подобралась к тебе вплотную! Все равно тебе умирать, как и любому другому, так чего же ждать? Умри сейчас. Сейчас. Избавь себя от массы хлопот.
Впрочем, как ни странно, мой интерес к самоубийству понемногу исчез, даже несмотря на то, что философия моя, в общем-то, не изменилась. Я перестал составлять списки вариантов самоубийства. Я начал планировать жизнь, решил бороться со Смертью вместо того, чтобы без сопротивления отдаться ей. Я поступлю  в колледж, я стану  ученым, я изучу  все, что смогу, и, возможно, мне удастся немного раздвинуть пределы Страны Смерти. Теперь я знаю, что никогда не убью себя. Я вообще не собираюсь этого делать. Я буду сражаться до конца, а если Смерть придет, чтобы посмеяться мне в лицо, что ж, я рассмеюсь в ответ. А если все-таки «Книга Черепов» истинна? А вдруг действительно существует возможность избежать Смерти? Вот смеху-то было бы, если бы я перерезал себе вены пять лет назад.
За сегодняшний день я проехал, должно быть, уже не меньше четырех сотен миль, хотя полдень еще не наступил. Дороги здесь великолепные – широкие, прямые, пустые. Следующий город – Амарилло. Потом – Альбукерке. Дальше – Финикс. А потом в конце концов мы начнем выяснять множество новых вещей.

16. Эли

Как странно выглядит здешний мир. Техас, Нью-Мексико. Лунный пейзаж. Почему вообще кому-то вздумалось поселиться в таких местах? Широкие коричневые плато, отсутствие травы; лишь кривые, чахлые, малорослые, грязные серо-зеленые растения. Голые пурпурные горы, зазубренные и острые, очерчивающие ярко-голубой горизонт, будто выщербленные зубы. Я думал, на западе горы выше. Тимоти, побывавший везде, говорит, что настоящие горы – в Колорадо, Юте, Калифорнии, а это – просто холмы высотой по пять-шесть тысяч футов. Я был потрясен, узнав это. Самая большая вершина к востоку от Миссисипи – гора Митчелл в Северной Каролине: что-то около шести тысяч семисот футов. Я проиграл пари насчет этого лет в десять и поэтому так хорошо все запомнил. До этой поездки самой высокой для меня была гора Вашингтон – около шести тысяч футов – в Нью-Гемпшире, куда родители взяли меня с собой в тот год, когда мы не поехали на Катскилл. (Спорил-то я насчет горы Вашингтон. Я ошибся.) А здесь повсюду вокруг меня были горы такой же высоты, но считались всего-навсего холмами. У них, наверное, даже и имен-то нет. Вашингтон нависала на фоне неба, как гигантское дерево, которое вот-вот может рухнуть и погрести меня под обломками. Здесь, конечно, обзор пошире, ландшафт открытый: в перспективе горы казались ниже.
Воздух свеж и прохладен. Небо невероятной голубизны и прозрачности. Это апокалиптический край: так и ждешь, что с «холмов» вдруг раздастся трубный глас. Чудный трубный глас по гробницам земным прогремит и приведет их к трону. И Смерть будет посрамлена. Мы проезжаем по тридцать-сорок миль от города до города, а по дороге нам попадаются лишь зайцы, белки, всякая мелочь. Сами города выглядят новыми: заправочные станции, вереницы мотелей, небольшие квадратные домики из алюминия, у которых такой вид, словно их можно прицепить к автомобилю и отбуксировать куда-нибудь в другое место. (Возможно, так оно и есть.) А с другой стороны, мы миновали и два пуэбло, которым по меньшей мере лет шестьсот-семьсот, и много таких нам еще встретятся по пути. Мысль о том, что там есть настоящие индейцы, живые индейцы, расхаживающие по поселку, мелькает в моем манхэттенизированном мозгу. В тех цветных фильмах, что я в течение многих лет каждую субботу смотрел на Семьдесят Третьей улице и Бродвее, индейцев было в изобилии, но я никогда не питал иллюзий на этот счет: своим холодным мальчишеским рассудком я понимал, что это просто пуэрториканцы или мексиканцы, выряженные в бутафорские перья. Настоящие индейцы принадлежали девятнадцатому столетию, они уже давно вымерли, и их не осталось нигде, кроме как на пятицентовой монетке с бизоном на обратной стороне, а когда вы в последний раз видели бизона? Индейцы были архаизмом, индейцы для меня находились в одном ряду с мастодонтами, тиранозаврами, шумерами, карфагенянами. Но нет, вот я впервые оказался на Диком Западе, и тот плосколицый бронзовокожий человек, продавший нам в лавке пиво к обеду, был индейцем, и тот малыш, который заливал нам в бак бензин, тоже индеец, и те глинобитные хижины на другом берегу Рио-Гранде заселены индейцами, хоть я и различаю лес телевизионных антенн, поднимающихся над саманными крышами. Посмотри на индейцев, Дик! Посмотрите на те огромные кактусы! Джейн, смотри, индеец едет на «фольксвагене»! Видели, как Нед подрезал этого индейца! Послушайте, как индеец сигналит!
Мне кажется, что наша вовлеченность в это приключение усилилась после того, как мы достигли пустыни. Во всяком случае у меня. Тот страшный день сомнений, когда мы проезжали через Миссури, теперь выглядит таким же далеким прошлым, как и времена динозавров. Теперь я знаю (откуда? Как я могу эта утверждать?), что все, описанное в «Книге Черепов», существует, и то, что нам предстоит отыскать на просторах Аризоны, тоже существует, и что, если мы преодолеем все трудности, нам будет даровано то, к чему мы стремимся. И Оливер это знает. За прошедшие несколько дней в нем явственно проступила какая-то фатальная, неестественная целеустремленность. Нет, эта одержимость одной идеей присутствовала в нем всегда, но ему удавалось скрывать ее. Теперь же, когда он по десять-двенадцать часов кряду сидит за рулем и его буквально силой приходится вытаскивать с водительского места, он совершенно ясно дает понять, что для него нет ничего более значимого, чем добраться до конечной цели нашей поездки и предаться наставлениям Хранителей Черепов. Даже оба наших неверующих исполняются верой. Нед, как обычно, колышется между абсолютным приятием и абсолютным отрицанием, часто занимая обе позиции одновременно; он высмеивает нас, подкалывает, но все же изучает карты и выверяет маршрут, будто в той же степени, что и мы, охвачен нетерпением. Нед – единственный из известных мне людей, кто способен на рассвете сходить к заутрене, а в полночь отслужить черную мессу, не ощущая ни малейшей несовместимости, с одинаковым рвением отдаваясь обоим обрядам. Тимоти по-прежнему держится отстраненно, стоя в позе беззлобного насмешника, и утверждает, что просто решил составить компанию в этом паломничестве своим чокнутым соседям по комнате; но в какой степени это – лишь фасад, демонстрация подобающего аристократического хладнокровия? Полагаю, в большей, чем может показаться. У Тимоти гораздо меньше причин, чем у всех нас, жаждать сверхъестественного продления жизни, поскольку его нынешняя жизнь уже сейчас предоставляет ему бездну возможностей – при его-то финансовых ресурсах. Но деньги – еще не все, и тебе не протянуть больше положенных семи десятков, даже если получишь в наследство весь Форт-Нокс. Образ Дома Черепов искушает, как мне кажется, и его. Искушает и его.
К тому времени, когда завтра-послезавтра мы достигнем цели, я думаю, мы сплотимся в устойчивую четырехстороннюю формацию, которую «Книга Черепов» именует «Вместилищем»: то есть мы станем группой кандидатов. Будем надеяться. Ведь, кажется, в прошлом году было столько шума насчет студентов со Среднего Запада, которые привели в исполнение соглашение о самоубийстве? Да. Вместилище можно считать философской антитезой соглашению о самоубийстве. И то, и другое содержит проявление отчуждения от современного общества. Я полностью отвергаю ваш мерзкий мир, говорит участник соглашения, поэтому выбираю смерть. Я полностью отвергаю ваш мерзкий мир, говорит участник Вместилища, поэтому выбираю бессмертие в надежде дожить до лучших дней.

17. Нед

Альбукерке. Ужасно унылый город, тянущиеся на многие мили пригороды, бесконечная цепь аляповатых мотелей вдоль шоссе номер 66, какой-то жалкий, недоделанный Старый город для туристов где-то в дальнем конце. Если бы я приехал на запад туристом, то подайте мне как мимимум Санта-Фе с его глинобитными магазинчиками, симпатичными улочками на холмах, с его настоящими остатками испанского колониального прошлого. Но в ту сторону мы не поедем. Здесь мы сворачиваем с 66-й магистрали и катим на юг по 85-й и 25-й почти до мексиканской границы, а от Лас-Крусеса – по шоссе номер 70, которое приведет нас в Финикс. Сколько мы уже едем? Два, три, четыре дня? Я полностью утратил ощущение времени. Сижу, наблюдая час за часом, как ведет Оливер, иногда садимся за руль я или Тимоти, а колеса крутятся у меня в душе, карбюратор горит у меня в брюхе, грань между пассажиром и водителем стирается. Мы все – одно целое с этим фыркающим чудовищем, несущимся на запад. Разметавшаяся, загазованная Америка осталась позади. Чикаго теперь – лишь воспоминание. Сент-Луис – просто дурной сон. Джоплин, Спрингфилд, Талса, Амарилло – почти бесплотная нереальность. Континент измученных лиц и мелких душонок перестал существовать. Пятьдесят миллионов тяжелых случаев менструальных спазм происходят к востоку от нас, а нам начхать. Эпидемия подростковой эякуляции распространяется по огромным урбанизированным мегаполисам. Все гетеросексуалы мужского пола старше семнадцати в Огайо, Пенсильвании, Мичигане и Теннесси поражены вспышкой кровоточащих геморроев, а Оливер увозит нас все дальше и плевать на все хотел.
Мне нравятся эти места: открытые, несуетные, есть в них что-то вагнеровское, какой-то дух старых добрых времен; так и видишь мужчин с галстуками-тесемками и в необъятных шляпах, спящих индейцев, склоны, поросшие полынью, и знаешь, что это правильно , все именно так, как и должно быть. В то лето, когда мне стукнуло восемнадцать, я побывал здесь, прожив бо́льшую часть времени в Санта-Фе, деля жилье с одним обветренным, загорелым торгашом индейскими сувенирами лет сорока. Разговорчивым он не был: он и шепелявил, и акцент у него был жуткий, сущая баба. В числе многого другого он научил меня водить машину. Весь август я разъезжал по его поставщикам, закупая товар: старые горшки, которые этот тип скупал по пятерке за штуку, а продавал охочим до антиквариата туристам по полтиннику. Низкие накладные расходы – быстрый оборот. В одиночестве, едва отличая сцепление от локтя, я совершал невероятно длинные поездки, ездил и в Берналилло, и в Фармингтон, добирался до Рио-Пуэрко, даже предпринял продолжительную экспедицию в Хопи; в нарушение местных законов в области археологии фермеры рыщут по нераскопанным развалинам пуэбло и тащат оттуда все, что можно продать. Встречал я и немало индейцев, многие из которых (подумать только!) голубые. До сих пор приятно вспомнить одного классного навахо. И щеголеватого тао, который, убедившись в моей дееспособности, взял меня с собой в киву на некое племенное таинство, в результате чего я получил доступ к таким этнографическим данным, что многие ученые, несомненно, согласились бы за них позволить снять с себя скальп. Большой опыт. Расширение кругозора. Я просто хочу дать понять миру, что если ты педик, то расширяется не только дырка у тебя в заднице.
В тот день случился инцидент с Оливером. Я гнал по Двадцать Пятому шоссе где-то между Беленом и Сокорро, ощущая легкость и свободу, впервые чувствуя себя хозяином автомобиля, а не какой-то там шестеренкой. В полумиле впереди я заметил фигуру, бредущую по обочине, видать, «автостопник». Я машинально замедлил ход. Все верно: «стопник», более того – хиппи, безупречная модель 1967 года, с длинными немытыми лохмами, в овчинном жилете на голое тело, со звездно-полосатой заплатой на тыльной части протертых до ниток джинсов, с рюкзачком, босой. Наверное, направляется в какую-нибудь пустынную коммуну, бредя из неоткуда в никуда. Что ж, в каком-то роде мы тоже катим в некую коммуну, и я почувствовал, что мы должны подобрать его. Я затормозил почти до полной остановки. Он поднял глаза, явно поддавшись мгновенной панике, слишком часто, вероятно, сталкиваясь с разными подвохами, но выражение страха сошло с его лица, когда он увидел, что мы – просто пацаны. Он ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы, и я почти услышал, как он бормочет слова благодарности: «это самое, чувак, как клево с твоей стороны меня подобрать, это самое, идти долго, а ведь ни одна сволочь не поможет». Но Оливер вдруг просто сказал: «Нет».
– Нет?
– Езжай дальше.
– Но в машине есть место, – возразил я.
– Не хочу терять время.
– Но, Оливер, парень ведь совершенно безвредный! А здесь проезжает, быть может, одна машина в час. Будь ты на его месте…
– Откуда ты знаешь, что безвредный? – спросил Оливер. Сейчас хиппи находился примерно в сотне футов от того места, где я остановился. – А вдруг он из семьи Чарльза Мэнсона? – тихо продолжал Оливер. – А вдруг его работа – резать ребят, что распускают сопли при виде хиппи?
– Ничего себе! Ты что, рехнулся?
– Поезжай, – сказал он зловеще-ровным голосом прерии, предвещающей смерч, голосом типа «чтоб вечером, ниггер, и духу твоего в городе не было». – Он мне не нравится. Я отсюда чую, как от него воняет. Не хочу, чтобы он садился в машину.
– Сейчас за рулем я, мне и решать насчет…
– Поезжай, – вмешался Тимоти.
– И ты тоже?
– Оливер не хочет его, Нед. Ты ведь не собираешься навязать его Оливеру против воли?
– О господи, Тимоти…
– Кроме того, это моя машина, а я тоже его не хочу. Жми на газ, Нед.
Сзади послышался голос Эли, тихий и озадаченный:
– Погодите секундочку, ребята, по-моему, здесь нужно обсудить одну моральную проблему. Если Нед хочет…
– Так ты поедешь?  – Оливер почти сорвался на крик, чего я никогда от него не слышал.
Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. На побагровевшем лице Оливера проступили капельки пота, на лбу вздулась вена. Лицо маньяка, психопата. Он способен на все. Я не мог рисковать ради какого-то хиппи. Печально покачав головой, я нажал на педаль, и как раз в тот момент, когда хиппи потянулся к ручке со стороны Оливера, машина с ревом сорвалась с места, оставив его ошарашенно стоять в облаке выхлопных газов. К его чести, надо сказать, что он не махал нам кулаком, даже не плюнул в нашу сторону, а лишь опустил плечи и побрел дальше. Возможно, он с самого начала ожидал подвоха. Когда хиппи пропал из виду, я снова посмотрел на Оливера. Теперь его лицо выглядело поспокойней: вена спала, кровь отхлынула. Но в нем еще оставалась какая-то потусторонняя леденящая неподвижность. Уставившиеся в одну точку глаза, подергивающаяся нежная мальчишеская щека. Мы проехали не меньше двадцати миль, прежде чем обстановка в салоне разрядилась.
Наконец я спросил:
– Почему ты это сделал, Оливер?
– Что сделал?
– Заставил меня наколоть этого хиппи.
– Я хочу скорее добраться туда, куда еду, – сказал Оливер. – Ты видел, чтобы я хоть раз кого-нибудь подбирал? Эти «стопники» – всегда проблема. Тебе пришлось бы везти его до общины, а это означало бы сбой графика на час-другой.
– Не повез бы. Кроме того, ты пожаловался на его вонь. Ты разволновался, как бы он тебя не пырнул. Что с тобой, Оливер? У тебя что, паранойя прорезалась из-за твоих длинных волос?
– Возможно, голова не очень четко работала, – ответил Оливер, который всегда мыслил самыми что ни на есть четкими категориями. – Возможно, я так был поглощен желанием двигаться вперед, что наговорил того, чего не хотел, – продолжал Оливер, который никогда не говорил иначе, кроме как по подготовленному сценарию. – Не знаю. Просто нутром почуял, что не стоит его брать, – произнес Оливер, который что-то чуял нутром в последний раз, вероятно, когда его учили ходить на горшок. – Извини, что наехал на тебя, Нед.
После десяти минут молчания он сказал:
– Полагаю, что нам все-таки нужно согласиться в одном: с этого момента до конца поездки никаких пассажиров. Договорились? Никаких.

18. Эли

Они правильно сделали, выбрав эти суровые, изрытые складками холмов места для Дома Черепов. Древним культам требуется обрамление в виде тайны и романтической отстраненности, если они хотят подняться выше взаимосталкивающихся, гнусавых резонансов скептического, материалистичного двадцатого века. Пустыня – идеальное место. Воздух здесь ослепительно-голубой, земля – тонкая, спекшаяся корка на щите скалистой породы, растения и деревья искорежены, покрыты колючками, причудливы. В таких местах время останавливается. Современный мир неспособен сюда вторгнуться или осквернить их. Древние боги могут здесь расти пышным цветом. Старинные песнопения, не засоряемые шумом дорожного движения и грохотом машин, поднимаются к небу. Когда я сказал об этом Неду, он не согласился, ответив, что пустыня – место слишком театральное и очевидное, даже немного старомодное, а подходящим местом для осколков древности вроде Хранителей Черепов был бы центр какого-нибудь оживленного города, где контраст между нами и ними наиболее разительный. Например, дом коричневого камня на Восточной Шестьдесят Третьей улице, где священнослужители могли бы в свое удовольствие отправлять обряды бок о бок с художественными галереями и собачьими парикмахерскими. Другим предложенным им вариантом могло бы стать какое-нибудь одноэтажное фабричное здание из кирпича и стекла по производству кондиционеров и конторского оборудования где-нибудь в промышленной зоне на окраине. Контраст, по словам Неда, – это все. Несовместимость – существенна. Секрет искусства состоит в достижении чувства должного сопоставления, а что есть религия, если не категория искусства? Но мне кажется, Нед, как обычно, подкалывал меня. Как бы там ни было, я не могу проглотить его теории контраста и сопоставления. Пустыня, это сухое безлюдье – идеальное место для размещения штаб-квартиры тех, кто не собирается умирать.
Перебравшись из Нью-Мексико в южную Аризону, мы оставили за спиной последние признаки зимы. В районе Альбукерке воздух был прохладным, даже холодным, но там высота над уровнем моря больше. По мере продвижения в сторону мексиканской границы и приближения к повороту на Финикс уровень суши понижался. Температура же резко пошла вверх, с пятидесяти градусов до семидесяти с лишним, а то и больше. Горы были пониже и как будто состояли из частиц красно-коричневой почвы, выполненной по шаблону и побрызганной клеем; казалось, что я могу кончиком пальца проковырять в породе глубокую дыру. Мягкие, уязвимые, покатые, практически голые холмы. Марсианский пейзаж. Растительность здесь тоже другая. Вместо обширных темных пятен солончаковой полыни и искореженных сосенок – леса раскидистых гигантских кактусов, фаллически торчащих из бурой, чешуйчатой земли. По ходу дела Нед просвещал нас в области ботаники. Вот это, говорит он, сагуары – кактусы с крупными отростками, выше телеграфных столбов, а те кустистые, с остроконечными ветвями, сине-зеленые деревья без листьев, которые вполне могли бы расти на какой-нибудь другой планете, называются «пало верде», а торчащие пучки деревянистых веток зовутся «окотилло». Юго-запад хорошо известен Неду. Он чувствует себя здесь почти как дома, потому что несколько лет назад провел в Нью-Мексико довольно много времени. Этот Нед везде как дома. Любит он рассказывать про международное братство голубых: куда б его ни забросила судьба, он всегда уверен, что найдет компанию и крышу над головой среди Себе Подобных. Иногда я ему завидую. Возможно, стоит смириться со всеми побочными неудобствами жизни гомосексуалиста в нормальном обществе, когда знаешь, что есть места, где тебе всегда рады лишь потому, что ты принадлежишь к данному племени. Уж мое-то племя таким гостеприимством не отличается.
Мы пересекли границу штата и направились на запад, в сторону Финикса. Рельеф снова на некоторое время стал гористым, а местность – менее отталкивающей. Здесь индейская страна – Пимас. Успели заметить мы и плотину Кулиджа – воспоминание об уроках географии в третьем классе. Еще за сотню миль до Финикса нам стали попадаться щиты с приглашениями – нет, приказами – остановиться в одном из городских мотелей: «Проведите отпуск в «Солнечной Долине» хорошо!» Предвечернее солнце вовсю жарило нас, неподвижно зависнув над ветровым стеклом и испуская лучи золотисто-красного цвета прямо в глаза, и Оливер, который гнал как заведенный, нацепил пижонские солнцезащитные очки с зеркальным покрытием. Мы проскочили городишко, именуемый Майами, но без пляжей и светских дам в мехах. Воздух здесь был розовато-пурпурным из-за клубящегося из труб дыма: атмосфера отчетливо пахла Освенцимом. Кого они здесь кремируют? Неподалеку от центральной части города мы увидели огромную, в форме боевого корабля, серую кучу отвалов медного рудника, исполинскую гору остатков добычи, выросшую за долгие годы. Прямо через дорогу стоял гигантский мотель, предназначенный, по всей видимости, для тех, кто рыщет в поисках натурных картин насилия над природой. А кремируют они здесь Мать-Природу.
Ощутив отвращение к городу, мы поспешили вырваться в необитаемые места. Сагуары, пало верде, окотилло. Мы пронеслись по длинному тоннелю, проложенному в толще горы. Пустынная, незаселенная земля. Удлиняющиеся тени. И жара, жара, жара. А потом вдруг неожиданно появляются кончики щупальцев городской жизни еще далекого Финикса: предместья, торговые центры, лавчонки с индейскими сувенирами, мотели, неоновые огни, киоски-закусочные, где продают такое, омлет, сосиски, жареных цыплят, сэндвичи. Мы уговорили Оливера остановиться и поели такое под мрачноватым желтым светом уличных фонарей. И дальше. Серые пластины огромных универмагов без окон окаймляют шоссе. Здесь – земля денег, дом для богатых. Я был чужаком в чужой стране, бедным, потерявшим ориентиры, посторонним жиденком из Верхнего Вест-Сайда, проносящимся между кактусов и пальм. Так далеко от дома. Эти плоские города, эти сверкающие одноэтажные аквариумы из зеленого стекла с психоделическими пластиковыми вывесками. Дома в пастельных тонах, розовая и зеленая штукатурка. Земля, никогда не знавшая снега. Американские флаги плещутся на ветру. Или люби, или пошел вон!
Главная улица, Меса, Аризона. Университет экспериментального фермерства Аризоны прямо рядом с шоссе. Отдаленные горы вырисовываются в предвечерней синеве. Теперь мы на бульваре Апачей в городе Темпе. Визг колес: дорога поворачивает. И вдруг мы оказываемся в пустыне. Ни улиц, ни рекламных щитов – ничего: земля без человека. Слева от нас темные неровные силуэты: горы, холмы. Далеко впереди виден свет фар. Еще несколько минут – и пустота заканчивается: от Темпе мы добрались до Финикса и рассекаем теперь Ван-Бурен-стрит. Магазины, дома, мотели.
– Езжай до центра, – говорит Тимоти.
Его семья, кажется, держит контрольный пакет акций одного из мотелей в самом городе: мы остановимся там. Еще десять минут по кварталу букинистических магазинчиков и автостоянок по пять долларов за ночь – и мы в центре. Сооружения в десять-двенадцать этажей, здания банков, редакция какой-то газеты, большие отели. Жара – фантастическая, градусов девяносто. Сейчас конец марта: что-то здесь творится в августе? А вот и наш мотель. Перед зданием скульптура, изображающая верблюда. Огромная пальма.
Небольшой, тесный вестибюль. Тимоти занимается оформлением. У нас будет номер из нескольких комнат. Второй этаж, с обратной стороны здания. Бассейн.
– Кто будет плавать? – спрашивает Нед.
– А потом мексиканский ужин, – говорит Оливер. Настроение у нас повышается. Ведь это же Финикс, в конце концов. Мы действительно здесь, почти добрались до цели. Завтра направляемся на север в поисках обители Хранителей Черепов.
Будто несколько лет прошло с того, как все началось. Та случайная заметка в воскресной газете. «Монастырь» в пустыне к северу от Финикса, где двенадцать или пятнадцать «монахов» исповедуют некую частную разновидность так называемого христианства. «Они пришли из Мексики лет двадцать тому назад, а в Мексику, как предполагают, попали из Испании примерно во времена Кортеса. Они ведут натуральное хозяйство, держатся замкнуто и не поощряют визитеров, хотя вполне сердечно и учтиво относятся к тем, кто попадает в их уединенное, окруженное кактусами убежище. Интерьер весьма необычен: смесь стиля христианских построек времен Средневековья с ацтекскими мотивами. Доминирующий символ, придающий монастырю внушительный, даже гротескный вид – изображение человеческого черепа. Черепа повсюду – ухмыляющиеся, мрачные, в форме барельефов или трехмерных изображений. Один длинный фриз выполнен, кажется, по образцам, которые можно увидеть в Чичен-Ица на Юкатане. Монахи худощавы, энергичны; под воздействием пустынного ветра и солнца кожа у них продубилась и загорела. Как ни странно, они кажутся одновременно и старыми, и молодыми. Тот, с которым я разговаривал, отказался назвать свое имя; ему может быть и тридцать, и триста лет, определить невозможно».
Заметка попалась мне на глаза, когда я рассеянно просматривал газетное приложение с объявлениями о путешествиях. Лишь по случайности фрагменты этих странных образов – фриз с черепами, старо-молодые лица – запали мне в память. И надо было такому случиться, что через несколько дней я наткнулся в университетской библиотеке на рукопись «Книги Черепов». Есть у нас в библиотеке склад отходов и диковин, обрывков рукописей, апокрифов и раритетов, которые никто не озаботился перевести, расшифровать, классифицировать или хотя бы детально изучить. Полагаю, что в каждом большом университете должно быть подобное хранилище, забитое мешаниной документов, полученных по завещанию или добытых во время экспедиций, ожидающих (по двадцать лет? по пятьдесят?), когда исследователи в конце концов обратят на них внимание. Наше хранилище заполнено в большей степени, чем другие, ему подобные, вероятно потому, что три поколения библиотекарей – строителей империи жадно занимались стяжательством, накапливая антикварные сокровища с большей скоростью, чей целый батальон ученых мог бы управиться с поступлениями. При такой системе некоторые единицы неизбежно теряются, затопляемые потоком новых приобретений. Так получилось, что у нас есть полки, забитые шумерскими и вавилонскими клинописными табличками, основная часть которых была добыта во время славных раскопок 1902–1905 годов в южной Месопотамии; есть у нас целые рулоны нетронутых папирусов времен поздних династий; имеются и горы материалов из иракских синагог, причем не только свитки Торы, но и брачные контракты, судебные приговоры, договоры об аренде, поэзия; есть у нас и тамарисковые палочки с надписями из пещер Тунгуаня, забытый дар, давным-давно полученный от Орела Штейна; и ящики приходских записей из затхлых архивов холодных замков Йоркшира; а также кучи церковных гимнов и месс из пиренейских монастырей четырнадцатого столетия. Насколько всем известно, в нашей библиотеке может найтись нечто вроде Розеттского камня для расшифровки надписей Мохенджо-Даро, здесь может оказаться учебник этрусской грамматики императора Клавдия, могут храниться не внесенные ни в какие каталоги мемуары Моисея или дневник Иоанна Крестителя. Все эти открытия, если они вообще будут сделаны, ждут своих старателей в полутемных, пыльных ходах под главным зданием библиотеки. Но я оказался тем, кто обнаружил «Книгу Черепов».
Я ее не искал. Никогда даже не слышал о ней. Я выбил разрешение отправиться под своды хранилища на поиски рукописного собрания каталонской мистической поэзии XIII века, купленного предположительно у барселонского антиквара Хайме Мауры Гудиола в 1893 году. Профессор Васкес Оканья, с которым я, по всеобщему мнению, сотрудничаю по части переводов с каталонского, слышал о собрании Мауры лет тридцать-сорок назад от своего  профессора и смутно припоминал, что имел дело с несколькими подлинными рукописями. Проверив пожелтевшие регистрационные карточки, исписанные коричневатыми чернилами прошлого века, я выяснил с наибольшей степенью вероятности местонахождение собрания Мауры под сводами хранилища и отправился на поиски. Темная комната; запечатанные коробки; уходящие в бесконечность картонные папки; все безуспешно. Я кашлял, задыхаясь; пальцы мои почернели, лицо покрылось пылью. И вдруг – жесткие красные бумажные корочки с чудесно иллюстрированной рукописью на листах тонкого пергамента. Богато изукрашенное название: «Liber Calvarium». «Книга Черепов». Заглавие завораживающее, зловещее, романтичное. Я перевернул страницу. Изящное, четкое, ясное унциальное письмо десятого-одиннадцатого столетия; текст не на латыни, а на тяжеловесном латинизированном каталонском. Я машинально перевел. «Услышь это, о Благороднорожденный: жизнь вечную тебе предлагаем». Более бредового вступления я еще не встречал. Уж не ошибся ли я? Нет, все правильно: «…жизнь вечную тебе предлагаем». Текст первой страницы поддавался переводу труднее, чем начальная фраза; по нижнему обрезу листа и на левой кромке изображены восемь прекрасно вырисованных человеческих черепов, каждый из которых отделялся от последующего небольшим романским сводом на колоннах. Лишь один из черепов имел нижнюю челюсть. Еще один завалился набок. Но они все ухмылялись, и какая-то чертовщинка чудилась в их пустых глазницах. Черепа как бы говорили из замогилья: «Неплохо бы тебе узнать то, что познали мы».
Я сел над коробкой со старинными пергаментами и быстро перелистал рукопись. Двенадцать или около того листов, украшенных гротескной символикой в загробном духе – перекрещенные бедренные кости, перевернутые могильные камни, один или два расчлененных таза и черепа, черепа, черепа. Перевести все это тут же превышало пределы моих возможностей: бо́льшая часть лексики была туманна, не относилась ни к латыни, ни к каталонскому, но к какому-то неясному, призрачному промежуточному языку. И все же основной смысл находки дошел до меня довольно быстро. Текст был адресован некоему герцогу настоятелем монастыря, которому тот покровительствовал, и представлял собой в общих чертах приглашение оставить светские утехи ради участия в неких «таинствах» монастырского ордена. Послушание монахов, по словам настоятеля, имело целью победу над Смертью, причем он подразумевал не торжество духа в мире ином, но, скорее, торжество тела уже в этом мире. «Жизнь вечную тебе предлагаем». Медитация, душевные и физические упражнения, соответствующая диета и так далее – вот врата бесконечной жизни.
Час кропотливой работы дал мне следующее:
«Первое Таинство таково: подобно тому как череп располагается под лицом, так и смерть сопровождает жизнь. Но, о Благороднорожденный, нет в том противоречия, ибо смерть есть спутница жизни, а жизнь есть посланница смерти. Если некто сумеет добраться через лицо к находящемуся под ним черепу и подружиться с ним, то он сможет…
(Дальше неразборчиво.)
Шестое Таинство таково: поскольку дар наш всегда презираем и мы всегда будем изгнанниками среди людей, мы бежим от места к месту, от пещер на севере к пещерам юга, от… (неразборчиво) полей к… (неразборчиво) града, и было так все столетия моей жизни и столетия жизни моих предшественников…
Девятое Таинство таково: ценой жизни всегда должна быть жизнь. Знай, о Благороднорожденный, что вечности должны быть уравновешены умираниями, и поэтому мы просим тебя с готовностью поддержать предначертанное равновесие. Двоих из вас мы обязуемся допустить в наше общество. Двое должны уйти во тьму. Как посредством жизни мы умираем ежедневно, так и посредством умирания мы будем жить вечно. Есть ли среди вас один, который отвергнет вечность ради братьев своих из четырехугольника, чтобы они смогли постичь значение самоотречения? И есть ли среди вас один, которого его товарищи готовы принести в жертву, с тем чтобы они смогли постичь значение исключения? Пусть жертвы изберут себя сами. Пусть определят они качество своих жизней по качеству их ухода…»
Всего Таинств насчитывалось девятнадцать, а завершалась рукопись совершенно непонятным стихом. Я был покорен. Меня захватило скорее внутреннее очарование текста, его мрачноватая красота, зловещие украшения, напоминающий звуки гонга ритм, чем его непосредственная связь с тем монастырем в Аризоне. Естественно, вынести рукопись из библиотеки было невозможно, но я поднялся наверх, подобно угрюмому призраку, явившемуся из-под сводов, и договорился насчет рабочей кабинки в недрах стеллажей. Затем я отправился домой и помылся, не сказав Неду о своем открытии ни слова, хотя он и заметил, что я чем-то поглощен. После этого я вернулся в библиотеку, вооружившись бумагой для записей, карандашами и своими словарями. «Книга Черепов» уже дожидалась меня на заказанном столике. Я бился над текстом в своей плохо освещенной келье до десяти вечера, до самого закрытия. Да, никаких сомнений: эти испанцы имели в виду некую методику достижения бессмертия. Рукопись не раскрывала конкретных деталей этих процессов, но лишь настаивала на их успешности. Здесь было много символики насчет черепа, скрывавшегося под лицом: для ориентированного на продление жизни культа они слишком увлекались мотивами смерти. Возможно, это было необходимое отсутствие последовательности, ощущение диссонирующего сопоставления, которому Нед уделял столько внимания в своих эстетических теориях. Текст недвусмысленно давал понять, что некоторые, если не все, из этих поклоняющихся черепам монахов прожили столетия. (А может быть, и тысячелетия? В одном двусмысленном пассаже из Шестнадцатого Таинства содержится намек на происхождение из дофараоновых времен.) Их живучесть явно вызывала к ним недоброе отношение со стороны окружавших их смертных крестьян, пастухов и баронов: они неоднократно были вынуждены менять свое местонахождение, стремясь найти такое пристанище, где смогли бы в мирной обстановке исполнять свои обряды.
После трех дней тяжких трудов я довольно точно перевел процентов восемьдесят пять текста, а остальное понял достаточно хорошо. В основном все сделал сам, хотя консультировался с профессором Васкесом Оканьей насчет некоторых особо заковыристых фраз, не раскрывая, впрочем, сути своего занятия. (На его вопрос о том, не найден ли тайник Мауры Гудиола, я дал неопределенный ответ.) К этому моменту я все еще считал это очаровательной выдумкой. «Потерянный горизонт» я читал еще в детстве; вспоминал о Шангри-Ла, тайном монастыре в Гималаях, о монахах, занимавшихся йогой и дышавших чистым воздухом, ту потрясную строчку: «Что вы все еще живы, отец Перро». Никто не воспринимал всерьез подобные штуки. Я воображал, что опубликую свой перевод в… ну, скажем, в «Спекьюлум», с соответствующими комментариями насчет средневековых верований, связанных с бессмертием, со ссылками на миф о Престере Джоне, на сэра Джона Мандевилля, на романы об Александре. Братство Черепов, Хранители Черепов, которые являются первосвященниками братства; Испытание, через которое одновременно должны пройти четыре кандидата, лишь двум из которых будет позволено остаться в живых; упоминание о древних таинствах, прошедших сквозь тысячелетия… но ведь все это может оказаться одной из сказок Шахерезады, разве нет? Я не пожалел трудов на тщательное изучение всех шестнадцати томов бертоновской версии «Тысячи и одной ночи», подумав, что легенду о черепах могли принести в Каталонию мавры в восьмом или девятом веке. Нет. Что бы я ни обнаружил, это не было вольным пересказом какого-то фрагмента из «Ночей». Может быть, тогда – часть цикла о Карле Великом? Или какой-нибудь не вошедший в каталоги романский анекдот? Я обшарил объемистые указатели мифологических мотивов Средневековья. Ничего. Я стал специалистом по всей литературе о бессмертии и долгожительстве, и все это – всего за неделю. Тифон, Мафусаил, Гильгамеш, Уттаракуру и дерево Джамбу, рыбак Главк, даосские бессмертные… в общем, вся библиография. А потом – вспышка озарения, пульсация во лбу, дикий вопль, на который сбежались читатели со всех углов библиотеки: Аризона! Монахи, что пришли из Мексики, а до того появились в Мексике из Испании! Фриз с черепами! Я снова отыскал ту статью в воскресном приложении. Перечитал ее в состоянии, близком к исступлению. Да. «Черепа везде – ухмыляющиеся, мрачные, в виде барельефов или круглой скульптуры… Монахи худощавы, энергичны… Тот, с которым я разговаривал… ему может быть и тридцать, и триста лет, что невозможно определить». «Что вы еще живы, отец Перро». Моя пораженная душа отпрянула. Могу ли я в это поверить? Это я-то, скептик, безбожник, материалист, прагматик? Бессмертие? Культ, переживший эпохи? Неужели это возможно? Хранители Черепов, процветающие среди кактусов? И вся эта история – не миф Средневековья, не легенда, но существующая в действительности организация, проникшая даже в наш автоматизированный мир, и при желании я даже могу ее посетить? Предложить себя в качестве кандидата. Подвергнуться Испытанию. Эли Штейнфельд доживет до начала тридцать шестого столетия. Это находится за пределами мыслимого.
Я отказался рассматривать рукопись и газетную статью в качестве невероятного совпадения; затем, после некоторых размышлений, мне удалось отказаться от отвергнутого; а затем я переступил через это в направлении приятия. Мне необходимо было совершить формальный акт веры, первый, достигнутый мною, чтобы начать принимать это. Я вынудил себя согласиться с тем, что существуют силы вне пределов охвата современной науки. Я заставил себя избавиться от укоренившейся привычки отмахиваться от неведомого, если оно не подкреплено строгими доказательствами. По доброй воле и с радостью вступил я в союз с верующими в летающие тарелки и в Атлантиду, с сайентологами и плоскоземельцами, с фортеанцами и макробиотистами, с астрологами, со всем сонмом легковерных, в компании которых я раньше редко ощущал себя уютно. В конечном итоге я уверовал. Я поверил без остатка, хоть и допускал вероятность ошибки. Потом я рассказал Неду, а затем, через некоторое время, Оливеру и Тимоти. Помахал наживкой у них перед носом. «Жизнь вечную тебе предлагаем». И вот мы в Финиксе. Пальмы, кактусы, верблюд перед мотелем: мы на месте. Завтра начнем заключительную фазу поисков Дома Черепов.

19. Оливер

Может, я и слишком расшумелся из-за того хиппи? Не знаю. Все это происшествие меня озадачило. Обычно мотивы любого моего поступка ясны, лежат прямо на поверхности, но только не на этот раз. Я действительно раскричался и разозлился на Неда. Почему? Потом Эли мне за это выговаривал, сказав, что не мое это дело – вмешиваться в решение о помощи другому человеческому существу, принятое Недом по своей воле. За рулем был Нед: за все отвечал он. Даже Тимоти, принявший мою сторону, когда это случилось, сказал потом, что я, на его взгляд, слишком остро отреагировал на данную ситуацию. Ничего в тот вечер не сказал только Нед: но я знал, что он очень переживает.
Почему я это сделал, хотелось бы знать? Не мог же я на самом деле так торопиться попасть в Дом Черепов. Даже если бы тот бродяга отнял у нас минут пятнадцать – ну и что? Брызгать слюной из-за пятнадцати минут, когда впереди вечность? Нет, я завелся не из-за потери времени. И не из-за той чепухи насчет Чарльза Мэнсона. Насколько я понимаю, здесь было нечто более глубокое.
Как раз в тот момент, когда Нед начал притормаживать, чтобы подсадить хиппи, меня посетила вспышка прозрения. Этот хиппи – голубой , подумал я. Именно в этих словах. Этот хиппи – голубой . Нед почуял его, сказал я себе; за счет телепатии, которой, кажется, обладают ребята этой породы. Нед почуял его прямо на шоссе и собирается подсадить и взять с собой в мотель. Именно так я и подумал. А к этому прибавился еще и зримый образ того, как Нед и этот бродяга укладываются в постель, целуются, постанывают, перешептываются, трогают друг друга, делают все, что в аналогичных случаях нравится делать педикам. У меня не было никаких оснований подозревать такое. Хиппи как хиппи, такой же, как и миллионов пять ему подобных: босой, длинные нечесаные космы, меховой жилет, протертые джинсы. Почему я решил, что он голубой? А даже если и так, что с того? Разве мы с Тимоти не подбирали девчонок в Нью-Йорке и Чикаго? Почему Нед не может сделать то, что ему нравится? Что я имею против гомосексуалистов? Ведь один из них – мой сосед по комнате, разве нет? Один из моих лучших друзей. Я знал, что Нед представляет собой, когда он к нам вселялся. Пока он не подкатывался ко мне, меня это не волновало. Нед нравился мне сам по себе, и плевать я хотел на его сексуальные пристрастия. Так откуда же эта внезапная вспышка на дороге? Подумай немного, Оливер. Подумай.
Может, ревность взыграла? Ты не исключаешь такой возможности, Оливер? Может быть, тебе не хотелось, чтобы Нед заводил шашни с кем-то другим? Не желаешь ли немного поразмыслить над этой посылкой?
Хорошо. Я знаю, что он мной интересуется. И всегда интересовался. Это щенячье выражение его глаз, когда он смотрит на меня, эта задумчивая мечтательность… знаю я, что это означает. Не то чтобы Нед хоть раз подбивал под меня клинья. Он боится разрушить довольно полезные дружеские отношения, переступив черту. Но даже при этом вожделение присутствует. Не собака ли на сене я тогда, раз не даю ему того, чего он хочет от меня, одновременно не позволяя получить это и от хиппи? Путаница какая-то. Но во всем надо разобраться. Моя злость, когда Нед притормозил. Крик. Истерика. У меня явно происходит какой-то внутренний срыв. Надо еще об этом подумать. Надо все увязать. Это меня пугает. Похоже, я выясню о себе нечто, чего бы мне и знать не хотелось.

20. Нед

Теперь мы становимся сыщиками. Рыщем по всему Финиксу, пытаясь обнаружить следы Дома Черепов. Я нахожу это забавным: забраться в такую даль и не суметь сделать последнего шага. Но единственным ориентиром была газетная вырезка у Эли, которая помещает монастырь недалеко от Финикса, к северу. Однако это «недалеко от Финикса, к северу» – довольно обширное место, простирающееся отсюда до Большого каньона, то есть от границы до границы штата. Нам определенно нужна помощь.
Утром после завтрака Тимоти показал газетную вырезку, сделанную Эли, администратору – сам Эли то ли стеснялся, то ли чувствовал, что выглядит слишком по-восточному, чтобы спрашивать самому. Администратор, однако, не имел ни малейшего представления ни о каком монастыре и посоветовал навести справки в газете, что находилась прямо напротив, на другой стороне улицы. Но газета оказалась вечерней, и редакция открывалась не раньше девяти, а мы, все еще живущие по восточному времени, проснулись в это утро очень рано. Даже сейчас было всего лишь четверть девятого. И мы отправились бродить по городу, чтобы убить сорок пять минут, разглядывая парикмахерские, газетные киоски, магазинчики индейских сувениров и ковбойских аксессуаров. Солнце светило уже ярко, а термометр на здании банка показывал аж семьдесят девять градусов. Денек обещал выдаться душным. Небо сияло отчаянной пустынной голубизной; сразу за городом виднелись бледно-коричневые горы. На улицах молчаливого города попадались лишь одинокие машины. В центре Финикса час-не-пик.
Мы почти не разговаривали. Оливер, похоже, все еще дулся из-за шума, поднятого им насчет того хиппи: он был явно в замешательстве, и не без оснований. Тимоти напустил на себя скучающий и высокомерный вид. Он ожидал увидеть Финикс более оживленным местом, динамичным центром динамичной промышленности Аризоны, и воспринял здешнее спокойствие чуть ли не как личное оскорбление. (Позже-то мы узнали, что достаточно динамично жизнь развивается в миле-другой к северу от центральной части города, где дела действительно шли в гору.) Эли был напряжен и замкнут: его, без сомнения, мучила мысль о том, не напрасно ли он протащил нас через весь континент. А я? Раздражен. Сухие губы, пересохшее горло. Какая-то напряженность в паху, которую я ощущаю лишь в тех случаях, когда сильно нервничаю. Напрягаются и расслабляются ягодичные мышцы. А что, если Дома Черепов и в помине не существует? А если, что еще хуже, он существует? Тогда – конец моим произвольным шатаниям и колебаниям: в этом случае придется определяться, подчиняться реальности этой штуковины, полностью предаться обрядам Хранителей или, презрительно усмехаясь, отчалить. Что я буду делать? Угроза Девятого Таинства постоянно стоит на заднем плане зловещей, искушающей тенью. «Вечности должны быть уравновешены уничтожениями». Двое живут вечно, двое сразу же умирают. В этом предложении для меня содержится нежная, вибрирующая музыка; оно мерцает в отдалении; оно напевает влекущую песнь с обнаженных холмов. Я боюсь его и все же не могу противиться тому азарту, что в нем содержится.
Ровно в девять мы появились в редакции. Снова переговоры вел Тимоти: его простые, уверенные великосветские манеры позволяют ему в любой ситуация чувствовать себя как рыба в воде. Преимущества породы. Он представил нас как студентов, работающих над исследованием современной монастырской жизни, что позволило нам миновать секретаршу и репортера и добраться до одного из основных авторов, который посмотрел на нашу вырезку и сказал, что ничего ни о каком монастыре в пустыне не знает (о, разочарование!), но что есть в редакции один человек, который специализируется на отслеживании коммун, центров религиозных общин и подобных поселений в окрестностях города (о, надежда!). А где сейчас этот человек? Ах, он в отпуске, сказал редактор (о, отчаяние!). Когда он вернется? В общем-то он и не уезжал (возрождение надежды!). Отпуск проводит дома. Возможно, согласится побеседовать. По нашей просьбе редактор позвонил и добился для нас приглашения в дом этого самого специалиста по закосам.
– Он живет прямо за Бетани-Хоум-Роуд, сразу за Центральной, в квартале шесть тысяч четыреста. Вы знаете, где это? Доезжаете до Центральной, мимо Верблюжьей спины, мимо Бетани-Хоум…
Десять минут езды. Сонный центр остался позади. Мы проскочили в северном направлении через деловые кварталы со стеклянными небоскребами и распластавшимися торговыми центрами и попали в квартал современных домов впечатляющего вида, полузапрятанных в густых тропических садах. За этим кварталом шла короткая дорожка в более скромный жилой район, и по ней мы попали к человеку, который знал ответы. Звали его Джилсон. Сорок лет, сильный загар, открытый взгляд голубых глаз, высокий лоснящийся лоб. Приятный тип. Отслеживание разного рода фанатиков было для него просто увлечением, а не какой-то там навязчивой идеей: он был не из тех, кого обуревают навязчивые идеи. Да, ему известно о Братстве Черепов, хотя называет он их иначе. Он использовал термин «Мексиканские отцы». Сам там не был, нет, хотя имел разговор с кем-то, кто был, с каким-то визитером из Массачусетса, который, вероятно, и написал ту заметку. Тимоти спросил, не сможет ли Джилсон нам объяснить, где находится монастырь. Тот пригласил нас в свой домик: чистенько, типичная для юго-запада обстановка – ковры навахо на стенах, полдюжины кремово-оранжевых горшков хопи на книжных полках, и достал карту Финикса с окрестностями.
– Сейчас вы здесь, – сказал он, постучав пальцем по карте. – Из города выедете к шоссе Черного Каньона – это скоростное шоссе – и двинетесь на север. Смотрите за указателями на Прескотт, хотя, конечно, так долго вам ехать не придется. И вот здесь, не так уж далеко от границы города… миля-другая… вы съезжаете с шоссе… разбираетесь с картой? Вот здесь, давайте помечу. Теперь едете по этой дороге… потом сворачиваете на эту… вот, смотрите, она идет на северо-восток… по-моему, по ней миль шесть-семь… – Он набросал несколько зигзагов на нашей дорожной карте и наконец поставил большой крест. – Нет, монастырь еще не здесь. На этом месте вы оставите машину, а дальше пойдете пешком. Дорога тут становится просто тропой, и ни одна машина не пройдет, даже джип, но для молодых ребят вроде вас никаких проблем. Это здесь, четыре мили строго на восток.
– А что, если проскочим? – спросил Тимоти. – Монастырь, я имею в виду, не дорогу.
– Не промахнетесь, – ответил Джилсон. – Но если вдруг выедете к индейской резервации Форт Мак-Доуэлл, то знайте, что немножко проехали. Ну а уж если увидите озеро Рузвельт, тогда, значит, забрались слишком далеко.
Когда мы уже уходили, он попросил заглянуть к нему на обратном пути и рассказать, что мы там увидим.
– Люблю, чтобы мои архивы держались на уровне. Все время хочу сам съездить взглянуть, да сами знаете: всю дорогу дела, а времени ни на что не хватает.
Конечно-конечно, сказали мы. Расскажем во всех подробностях.
Мы снова в машине. Оливер за рулем, Эли с развернутой на коленях картой – за штурмана. Двигаемся на запад, к шоссе Черного Каньона. Широченная, почти пустая, за исключением нескольких здоровенных грузовиков супермагистраль жарится на утреннем солнце. Направление – север. Вскоре мы получим ответы на все наши вопросы: нет сомнений, что появятся и новые. За нашу веру или, возможно, за нашу наивность воздастся сторицей. Меня прошиб озноб среди тропической жары. Я услышал, как откуда-то из преисподней нарастает зловещая увертюра в вагнеровском духе, с издающими пульсирующие звуки трубами и тромбонами. Занавес пошел вверх, хоть я и не мог точно определить, какой акт для нас начинается: первый или последний. Больше я не сомневался, что Дом Черепов окажется на своем месте. Слишком буднично говорил об этом Джилсон: это не было мифом, но лишь одним из проявлений порыва к духовности, возбуждаемого, казалось, в человечестве этой пустыней. Мы найдем монастырь, и он окажется прямым наследником именно того, что описан в «Книге Черепов». И снова легкий озноб: а что, если мы лицом к лицу столкнемся с самим автором той древней рукописи – тысячелетним, вневременным? Все возможно, если в тебе есть вера.
Вера. Какая часть моей жизни сложилась под влиянием этого короткого слова? Портрет художника в виде юного сопляка. Приходская школа с протекающей крышей; ветер, завывающий в окнах, так нуждающихся в замазке; бледные сестры, имеющие такой непреклонный вид в своих простых очках, сурово глядящие на нас в коридоре. Катехизис. Маленькие прилизанные мальчики в белых рубашках с красными галстучками. Урок ведет отец Бэрк. Пухленький, молодой, розоволицый, на верхней губе постоянно бисеринки пота, мягкий подбородок нависает над стоячим воротничком. Ему лет двадцать пять – двадцать шесть. Это молодой священник, мучимый своим безбрачием, дрючок у него еще не отсох, и в мрачные часы он задумывается, стоит ли того все это. Для семилетнего Неда он был воплощением Священного Писания, лютого и необъятного. Всегда с линейкой, и носил он ее не зря: он читал своего Джойса, он играл роль, держа жезл наказующий. Вот он приказывает мне встать. Встаю, дрожа, испытывая желание наделать в штанишки и убежать. Из носа течет (до двенадцати лет у меня постоянно текли сопли: мой детский образ подпорчен темным пятном под носом, липкими усами из грязи; лишь созревание прикрыло краник). Быстро подношу ладонь к носу, смахиваю сопли. «Веди себя прилично!» – доносится голос отца Бэрка, его голубые водянистые глаза сверкают. Бог есть любовь, Бог есть любовь, а что же тогда такое отец Бэрк? Линейка со свистом рассекает воздух. Молнии исходят от его устрашающего меча. Он делает в мою сторону раздраженный жест: «Символ веры, быстро».
Я начинаю, запинаясь: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа… Иисуса Христа…»
Заминка. Сзади доносится хриплый шепот Сэнди Долана: «Сына Божия, Единородного».
Коленки у меня дрожат. Душа трепещет. В воскресенье после мессы мы с Сэнди Доланом ходили подглядывать в окна и видели, как переодевается его пятнадцатилетняя сестра: маленькие, с розовыми сосками груди, темные волосы под животом. Темные волосы. «У нас тоже вырастут волосы», – шепнул мне Сэнди. Неужели Бог засек, как мы подсматривали за ней? Воскресение Божие – и такой грех! Угрожающий взмах линейки.
«…Сына Божия, Единороднаго… Нас ради человек и нашего ради спасения сошедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы…». Вот я и добрался до кульминации, до того мелодраматического пассажа, который так люблю. Я говорю увереннее, громче, голос звучит чистым певучим сопрано: «Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребена. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса… возшедшаго на небеса…»
Снова растерялся. Помоги, Сэнди! Но отец Бэрк слишком близко. Сэнди не отваживается подсказать.
«…возшедшаго на небеса…»
– Он уже на небесах, мальчик, – бросает священник. – Продолжай! «Возшедшаго на небеса…»
Язык прилипает к нёбу. Все смотрят на меня. Неужели нельзя сесть? Неужели Сэнди не может продолжить? Мне всего семь лет, о господи, разве я должен знать весь Символ веры?
Линейка… Линейка…
Невероятно, но на помощь приходит сам священник: «…и седяща одесную Отца…»
Благословенная зацепочка. Я хватаюсь за нее. «…седяща сдесную…»
«Одесную!» – И моя шуйца получает удар жезлом наказующим. Горячий, обжигающий, жалящий, вызывающий зуд хлопок со звуком сломанной палки заставляет съежиться, будто лист на огне, мою трясущуюся руку: от звука и боли горючие слезы наворачиваются на глаза. А теперь можно сесть? Нет, я должен продолжать. Слишком многого ждут они от меня! Старушка сестра Мэри Джозеф с покрытым сеточкой морщинок лицом читает вслух перед аудиторией из моих стихотворений, посвященную Светлому Воскресению оду, и говорит мне потом, что у меня большой дар. Продолжай. Символ, Символ, Символ! Так нечестно. Ты ударил меня, теперь следует разрешить мне сесть.
– Дальше, – говорит неумолимый Бэрк. – «И седяща одесную…»
Я киваю.
– «И седяща одесную Отца. И паки грядущего со славою – судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца…»
Худшее позади. Сердце колотится, спешу оттарабанить остальное:
– «Верую в Духа Святаго, в Священную Католическую Церковь, приобщение святых, отпущение грехов, воскрешение из мертвых и жизнь вечную».
Невнятный поток слов.
«Аминь».
А нужно ли говорить «аминь» в конце? Я настолько обескуражен, что не могу вспомнить. Отец Бэрк кисло улыбается; я, опустошенный, плюхаюсь на место. Вот вера для тебя. Вера. Младенец Христос в яслях и опускающаяся на пальцы линейка. Холодные коридоры, хмурые лица; сухой, пыльный запах святости. Однажды нас навестил кардинал Кашинг. Вся школа перепугана: вряд ли появление из пыльной кладовки с учебниками самого Спасителя вызвало бы больший страх. Сердитые взгляды, окрики яростным шепотом: стоять прямо, петь в тон, держать рот на замке, проявлять уважение. Бог есть любовь. Бог есть любовь. А четки, распятия, пастельные лики Девы, рыба по пятницам, кошмар первого причастия, боязнь войти в исповедальню – весь арсенал веры, осколки столетий – конечно же, мне пришлось избавиться от всего этого. Бежать от иезуитов, от собственной матери, от всех апостолов и великомучеников, св. Патрика, св. Брендана, св. Дионисия, св. Игнатия, св. Антония, св. Терезы, кающейся шлюхи св. Таисии, св. Кевина, св. Неда. Я стал смердячим, проклятым отступником, не первым из семьи, свернувшим с пути истинного. Когда я попаду на муки вечные, то повстречаю в изобилии дядьев, теток, кузин и кузенов, которые покроют меня плевками. А теперь Эли Штейнфельд требует от меня новой веры. Как нам всем известно, говорит Эли, Бог – штука несущественная, от него только лишняя путаница: признаться в наше время, что ты веришь в Его существование – все равно что признать наличие геморроя. Мы, люди искушенные, все повидавшие, знающие, что грош всему этому цена, не можем отдаться на милость Его, не можем позволить этому безнадежно отставшему от жизни старому негодяю доверить принимать за нас важнейшие решения. Но подождите, восклицает Эли! Отриньте свой цинизм, откажитесь от поверхностного недоверия к невидимому! Эйнштейн, Бор и Эдисон разрушили нашу способность постигать Потустороннее, но разве вы не желаете с радостью постичь Посюстороннее? Веруйте, говорит Эли. Веруйте, потому что это невозможно. Уверуйте в то, что познанная история – миф, и миф этот – то, что осталось от истинной истории. Веруйте в Черепа, веруйте в их Хранителей. Веруйте. Веруйте. Веруйте. Совершите акт веры, и жизнь вечная станет вам наградой. Так говорит Эли. Мы движемся на север, на восток, снова на север, снова на восток, въезжаем, петляя, в тернистую первозданность пустыни, и мы должны уверовать.

21. Тимоти

Я стараюсь быть бодрым. Я стараюсь не жаловаться, но иногда все заходит слишком далеко. Например, эта поездка по пустыне в разгар дня. Нужно быть мазохистом, чтобы согласиться навязать себе нечто подобное, даже ради того, чтобы прожить десять тысяч лет. Эта часть всего предприятия – явная чепуха: нереальная, идиотская. Реальна лишь жара. На мой взгляд, сейчас градусов 95–100, возможно, 105. Еще апрель не наступил, а мы уже как в топке. Знаменитая сухая жара Аризоны, про которую все время говорят: да, здесь, конечно, жарковато, но это сухая жара, ты ее даже не ощущаешь. Чепуха. Я ее ощущаю. Куртка снята, рубашка расстегнута, а я зажариваюсь. Если бы не эта моя чертова кожа, то я давно бы содрал и рубашку, но тогда совсем испекусь. Оливер уже снял рубашку, а он светлее меня; возможно, у него кожа погрубее, крестьянская шкура, канзасская. Каждый шаг дается с усилием. А сколько нам, собственно говоря, еще предстоит пройти? Пять миль? Десять?
Машина осталась далеко позади. Сейчас половина первого, а идем мы с полудня, миновали примерно четверть пути или около того. Тропинка – дюймов восемнадцать шириной, а иногда и того уже. Местами вообще нет никакой тропинки, и нам приходится перепрыгивать и перебираться через низкорослые кустарники. Мы бредем цепочкой, как четверо каких-то долбанутых навахо, подкрадывающихся к армии Кастера. Даже ящерицы смеются над нами. Господи, уж не знаю, как здесь вообще что-то может выжить – ящерицы, выжженные растения. Почва тут – не земля и не песок: это нечто сухое и рассыпчатое, издающее у нас под ногами тихий хрустящий звук. Здешняя тишина усиливает его. Тишина пугающая. Мы не разговариваем. Эли тащится впереди с таким видом, будто стремится к Святому Граалю. Нед пыхтит и отдувается: он и так-то не силен, а эта прогулка вымотала его окончательно. Оливер, замыкающий шествие, полностью, как обычно, погружен в себя. Он вполне мог бы быть астронавтом, шагающим по лунной поверхности. Время от времени Нед подает голос, чтобы поведать нам что-нибудь из жизни растений. Я никогда не подозревал, что он такой фанат ботаники. Здесь очень мало громадных вертикальных кактусов-сагуаро, хотя я и замечаю несколько пятидесяти-шестидесятифутовых громадин чуть подальше от тропы. Зато здесь тысячи причудливых штуковин, футов по шесть высотой, с узловатыми деревянистыми серыми стволами и множеством болтающихся пучков колючек и зелеными листьями. Нед называет их «цепной фрукт чолья» и предупреждает, чтобы мы держались от них подальше. Колючки острые. Мы обходим их стороной, но здесь есть еще одна чолья – медвежонок чолья, которую обойти уже не так просто. Медвежонок – лентяй. Это маленькие растения-коротышки высотой не больше двух футов, покрытые тысячами пушистых колючек соломенного цвета: стоит тебе только посмотреть на медвежонка не так, как колючки подпрыгивают и кусают тебя. Могу поклясться в этом. Мои башмаки покрыты шипами. Медвежонок легко ломается, а куски отваливаются и откатываются в сторону; многие из них валяются прямо на тропе. Нед говорит, что каждая колючка в конце концов пустит корни и станет новым растением. Нам нужно следить за каждым своим шагом, чтобы не наступить на такую колючку. Невозможно даже швырнуть кусок медвежонка ногой в сторону, если он попался на твоем пути. Я разок попытался так сделать, но кактус прицепился к ботинку, а когда я хотел его отодрать, то позагонял колючек себе в пальцы. Не меньше сотни зараз. Как обожгло. Я завопил. В высшей степени нехладнокровные крики. Нед попробовал их вытащить, используя пару палочек вместо щипцов. Пальцы до сих пор горят. Темные, маленькие точки остались под кожей. Интересно, не будет ли инфекции. Здесь есть еще и куча других кактусов – кактус-бочонок, шипастая груша и еще шесть или семь разновидностей, которые даже Нед затруднился назвать. И лиственные деревья с колючками, стручками, цветами. Все здешние растения враждебны. Не тронь меня, говорят они, не тронь меня, а то пожалеешь. Хотелось бы мне оказаться где-нибудь в другом месте. Но мы идем, идем и идем. Я бы махнул Аризону на Сахару, нет, даже больше, отдал бы в придачу еще и половину Нью-Мексико. Сколько осталось идти? Насколько жарче еще станет? Хрусть. Хрусть. Хрусть.
– Эй, смотрите сюда! – показал Эли.
Слева от тропы большой округлый валун, наполовину скрытый желтой путаницей чольи: темный, грубый камень, отличающийся формой и поверхностью от здешнего известняка шоколадного цвета, размером с человеческий торс. Это черная вулканическая порода, базальт, гранит, диабаз или что-то в этом роде. Эли приседает перед валуном на корточки и, подобрав кусок дерева, отодвигает от него кактус.
– Видите? Глаза? А нос?
Он прав. Заметны большие, глубокие глазницы. Огромный треугольный провал на месте носа. И ниже, на уровне земли, ряд гигантских зубов верхней челюсти, вгрызающихся в песчаную почву.
Череп.
Вид у него такой, будто он пролежал здесь тысячелетия. Нам заметны следы более тонкой резьбы, обозначающей скулы, выступы бровей в другие черты; но бо́льшая их часть стерта временем. И тем не менее это череп. Несомненно, череп. Это дорожный указатель, который говорит нам, что до цели осталось немного, или предупреждает, что нам следует прямо сейчас повернуть назад. Эли стоит долго рядом с черепом, разглядывая его. Нед. Оливер. Он их заворожил. Над нами прошла туча, покрыв валун тенью и изменив его вид; теперь мне кажется, что глазные впадины повернулись и смотрят на нас. Жара меня достает.
– Наверное, это еще доколумбовых времен, – говорит Эли. – Должно быть, они притащили эту штуку с собой из Мексики.
Мы смотрим вперед, вглядываемся в жаркое марево. Три напоминающих колонны огромных сагуары перекрывают поле зрения. Нам надо пройти между ними. А что дальше? Сам Дом Черепов? Никаких сомнений. Я вдруг спрашиваю себя: что я здесь делаю, как я вообще позволил втянуть себя в этот маразм? То, что казалось шуткой, теперь кажется слишком реальным.
Никогда не умирать. Ах, какая чепуха! Разве такое бывает? Мы убьем несколько дней, чтобы выяснить все до конца. Приключение в невменяемом состоянии. Черепа на дороге. Кактус. Жара. Жажда. Двое должны умереть, если двоим суждено жить. Вся та мистическая бредятина, которую изливал на нас Эли, вдруг воплотилась для меня в виде шара из грубого черного камня, такого массивного, такого неопровержимого. Я влез во что-то такое, что абсолютно за пределами моего понимания, и здесь может скрываться опасность для меня. Но назад уже не повернуть.

22. Эли

А что, если здесь никогда и не было никакого Дома Черепов? И мы прошли до конца тропы лишь для того, чтобы наткнуться на непроходимую стену шипов и колючек? Могу признаться, что ожидал этого. Что вся экспедиция станет еще одной неудачей, еще одним фиаско шмеггеге Эли. Череп возле дороги окажется ложной наводкой, рукопись – сказкой о мечте, газетная статья – фальшивкой, а крестик на карте – лишь бесцельной насмешкой. А перед нами только кактусы и мескитовые деревья, скудная почва, задворки пустыни, где даже свиньи не захотели бы гадить. И что же тогда я сделаю? Я с величайшим достоинством обращусь к трем своим товарищам и скажу: «Джентльмены, я был введен в заблуждение, и ваши ожидания также обмануты. Мы гонялись за призраками». При этом извиняющаяся полуулыбка будет играть в уголках моих губ. И тогда они хладнокровно, без всякой злобы, схватят меня, зная с самого начала, что этим все и кончится, разорвут на куски, вгонят деревянный кол мне в сердце, пригвоздят меня к высоченной сагуаре, завалят плоскими камнями, вотрут чольи мне в глаза, сожгут меня заживо, закопают по грудь в муравейник, кастрируют ногтями, мрачно напевая при этом: «Шмеггеге, шлемиль, шлемазель, шмендрик, шлеп!»  Терпеливо снесу я заслуженную кару. Я знаю, что такое унижение. Несчастья никогда не удивляют меня.
Унижения? Несчастья? Как в случае с Марго? Самое недавнее из моих крупных поражений. Рана еще не зажила. Дело было в начале семестра в октябре прошлого года, в один из дождливых, туманных вечеров. У нас имелась первоклассная травка, предположительно «красная панамская», попавшая к Неду по подпольным гомосексуальным каналам. Закрутка ходила между Тимоти, Тедом и мной, а Оливер, естественно, воздерживался и блаженно потягивал какое-то дешевое красное вино. Музыкальным фоном служил один из квартетов Разумовского, заглушавший барабанную дробь дождя: когда мы воспарили высоко, мистическими звуками одарял нас Бетховен, и казалось, что вторая скрипка необъяснимым образом влилась в нашу компанию, а иногда – даже гобой и сверхъестественный фагот за звуками струнных. Берсеркское пятимерное музыковедение для ребят под кайфом. Нед не надул: дурь качественная. И я незаметно для себя поплыл, разговорился, разоткровенничался, начал облегчать душу и неожиданно признался Тимоти, что больше всего в жизни жалею о том, что ни разу не имел по-настоящему, на мой взгляд, красивой девушки.
Тимоти сочувственно, озабоченно спросил, какую девушку я считаю по-настоящему красивой. Я помолчал, обдумывая свои предложения. Нед, решивший помочь, называл имена: Речел Уэлч, Катрин Денев, Лейни Казан. Наконец меня озарило. «Марго я считаю по-настоящему красивой девушкой», – выпалил я. Марго, принадлежавшую Тимоти. Гойскую богиню Тимоти, золотую шиксе . Сказав это, я почувствовал быстро набросанную серию реплик диалога, резонирующего в моем затуманенном коноплей мозгу, продолжительный поток слов, а потом время, как это бывает под влиянием наркотика, преобразовалось, и я услышал исполнение всего своего сценария, причем каждая строчка строго соответствовала репликам. Тимоти вполне честно спрашивал, волнует ли меня Марго. Так же честно я его заверил, что волнует. Затем он пожелал узнать, буду ли я чувствовать себя менее неполноценным, более удовлетворенным, если займусь с ней этим. Уже не так уверенно, не понимая, к чему он клонит, я ответил довольно туманно, чтобы услышать от него, к своему изумлению, что он обо всем договорится на завтрашнюю ночь. О чем договорится, спросил я? О Марго, ответил он. В качестве акта христианского милосердия он сведет меня с Марго.
– А она…
– Конечно, согласится. Ты ей нравишься.
– Ты нам всем нравишься, Эли. – Это подал голос Нед.
– Но я не могу… она не станет… как… а что…
– Жалую ее тебе, – величественно сказал Тимоти. Знатный сеньор, делающий благородный жест. – Я не могу позволить, чтобы мои друзья находились в подавленном состоянии и носили в себе неудовлетворенные желания. Завтра в восемь у нее. Я скажу ей, чтобы она тебя ждала.
– Это выглядит какой-то насмешкой, – сказал я, помрачнев. – Слишком просто. Нереально.
– Не будь задницей. Считай это компенсаторным опытом. Вроде кино, но только более интимно.
– И более ощутимо, – добавил Нед.
– Наверное, ты меня все-таки разыгрываешь, – буркнул я.
– Честное скаутское! Она твоя!
Тимоти начал рассказывать о том, что Марго предпочитает в постели, о ее особых эрогенных зонах, об используемых ими маленьких знаках. Я проникся духом происходящего, взлетая все выше и выше, меня разобрал смех, и я начал дополнять наглядные описания Тимоти своими собственными скабрезными фантазиями. Конечно, стоило мне прийти в себя через час-другой, как я уже не сомневался, что Тимоти все-таки смеялся надо мной, и при мысли об этом я погрузился в самые мрачные раздумья. Ведь я всегда был уверен, что все Марго этого мира не для меня. А Тимоти и ему подобные перетрахают полки Марго, но мне не достанется ни одной. По правде говоря, я боготворил ее издали. Образчик шиксе, цветок женственности арийского типа, стройная и длинноногая, на два дюйма выше меня (но когда девушка выше тебя, то кажется, что намного больше!), шелковистые золотые волосы, лукавые голубые глаза, вздернутый нос-кнопка, полные подвижные губы. Сильная девушка, живая девушка, одна из лучших баскетболисток (сам Оливер уважительно отзывался о ее спортивных способностях), отличная студентка, гибкий и неоднозначный ум: да, она пугающе, ошеломляюще совершенна, она относится к тем безукоризненным особям женского пола, которых в таком множестве плодит наша аристократия, которые появляются на свет для того, чтобы безмятежно управлять загородными поместьями или горделиво расхаживать со своими пуделями по Второй авеню. Марго мне? Чтобы мое потное волосатое тело покрыло ее? Чтобы моя щетинистая щека терлась о ее нежную кожу? Да, и лягушки могут совокупляться с кометами. В глазах Марго я должен выглядеть чем-то грубым и неопрятным, жалким существом низшего порядка. Любые сношения между нами будут чем-то неестественным, сплавом серебра и меди, смесью алебастра и угля. Я выбросил эту затею из головы. Но за обедом Тимоти напомнил мне о свидании. Это невозможно, сказал я, подкрепив свои слова шестью сильными оправданиями: учеба, подготовка доклада, сложный перевод и тому подобное. Он отмел мои жалкие отговорки.
Придешь к ней в восемь, сказал он. Меня окатило волной страха.
– Не могу, – упирался я. – Ты из нее проститутку делаешь, Тимоти. Что я должен делать? Войти, расстегнуть ширинку и запрыгнуть на нее? Ничего не получится. Так не бывает, чтобы фантазия стала явью по мановению волшебной палочки.
Тимоти пожал плечами.
Я предположил, что вопрос исчерпан. В тот вечер у Оливера была баскетбольная тренировка. Нед ушел в кино. Около половины восьмого собрался и Тимоти.
В библиотеке надо поработать, сказал он, увидимся в десять. Я остался один в нашей комнате. Ничего не подозревая, засел за свои бумаги. Ровно в восемь в двери повернулся ключ и вошла Марго: очаровательная улыбка, чистое золото. Я в ужасе, в оцепенении.
– Тимоти здесь? – спрашивала она, небрежно запирая за собой дверь.
В груди у меня бушует буря.
– Библиотека, – выпалил я. – Вернется в десять.
Спрятаться некуда.
Марго надулась:
– А я думала, он здесь. Что ж, его проблемы. А ты очень занят, Эли? – Искрящееся голубоглазое подмигивание. Она непринужденно усаживается на диван.
– Я пишу доклад, – отвечаю я. – О неправильных формах глагола…
– Замечательно! А ты не хочешь покурить?
Я понял. Они все устроили. Заговор, чтобы сделать меня счастливым независимо от моей воли. Я чувствовал себя игрушкой в чужих руках, к которой относятся покровительственно, издевательски. Сказать ей, чтобы она ушла? Нет, шмендрик , не будь болваном. На два часа она твоя. К черту моральные выкрутасы. Цель оправдывает средства. Это твой шанс, а другого ты не получишь.
Развязной походкой я подошел к дивану. Да, именно Эли развязно подошел! Марго держала две толстые, умело свернутые самокрутки. Спокойно раскурив одну из них, она глубоко затянулась и подала мне; пальцы у меня дрожали, и я чуть не ткнул ее в руку горящим концом, когда брал сигарету. Крутая травка. Закашлялся, она похлопала меня по спине. Шлемиль. Шлеп . Марго затянулась и взметнула брови с выражением полного кайфа. На меня же травка никак не подействовала: я был слишком напряжен, а излишек адреналина выжигал в зародыше ее возможный эффект. Я чувствовал, что покрылся вонючей испариной. Сигарета быстро прогорела. Марго, вид у которой был уже забалдевший, предложила другую. Я покачал головой:
– Потом.
Она поднялась и прошлась по комнате.
– По-моему, здесь ужасно жарко, тебе не кажется? До чего же дешевый номер! Умная девушка вроде Марго могла бы придумать что-нибудь и получше. Она потянулась, зевнула. На ней были белые брюки в обтяжку и плотно облегающая короткая кофточка: плоский загорелый живот оставался обнаженным. Явно нет ни лифчика, ни трусиков: заметны бугорки сосков, а под обтягивающими небольшие округлые ягодицы брюками не видно рубчиков, выдающих наличие нижнего белья. Эх, Эли, созерцатель ты несчастный! Тоже мне, нашелся искушенный дамский угодник!
– Какая духотища, – сказала Марго полусонным-полупьяным голосом.
Кофточку долой. Я одарен невинной улыбкой, как бы говорящей: мы же старые друзья, так стоит ли волноваться из-за всяких глупых условностей, неужели сиськи – нечто более заветное, чем локти? Грудь у нее оказалась средних размеров, полная, высокая, восхитительно твердая, словом – полный класс. Это была самая роскошная грудь, что мне приходилось видеть до сих пор. Я смотрел на нее помимо своей воли. В кино все гораздо проще: у тебя нет личных отношений с происходящим на экране. Марго завела трепотню на астрологические темы, чтобы, как мне показалось, снять напряженность. Всякая дребедень насчет взаиморасположения планет в таком-то и таком-то доме. Я лишь что-то лепетал в ответ. Она плавно перешла на гадание по руке: тайны хиромантии были ее новым коньком.
– Цыганки обычно занимаются надувательством, – серьезно сказала она, – но это не означает, что в основе не лежит здравое зерно. Штука в том, что вся твоя будущая жизнь запрограммирована в молекулах ДНК, а они определяют рисунок ладони. Дай-ка посмотрю. – Взяв меня за руку, она усадила меня рядом с собой на диван. Я ощущал себя последним идиотом, если не с точки зрения действительного практического опыта, то по поведению, какой-то девицей мужского рода, которой нужно разжевывать очевидные вещи.
– Вот, смотри, линия жизни – о, да она у тебя длинная, очень  длинная!
Пока она занималась хиромантией, я украдкой поглядывал на ее буфера.
– А это, – продолжала Марго, – бугорок Венеры. А видишь, как загибается эта линия? Отсюда я делаю вывод, что ты – человек очень сильных страстей, но сдерживаешь их, слишком их подавляешь. Разве не так?
Ладно, Марго, будем играть в твою игру. Моя рука вдруг обняла ее за плечи, ладонь легла на обнаженную грудь.
– О Эли, да, так, так… да!
Явно переигрывает. Входим в клинч, вязкий поцелуй. Губы ее раздвинулись, и я исполняю ожидаемое. Но никакой страсти – ни сильной, ни какой-нибудь там еще – я не ощущал. Все происходящее казалось формальностью, каким-то менуэтом, чем-то запрограммированным извне: я никак не мог соотнести себя с этим, с самой мыслью о том, чем я буду заниматься с Марго. Нереально, неправдоподобно. Даже после того, как она выскользнула из моих объятий и сбросила брюки, обнажив выступающие тазовые кости, тугие мальчишеские ягодицы, мелкие рыжеватые завитки, я не ощутил желания. Она улыбалась мне, манила, зазывала. Для нее во всем этом не было ничего более апокалиптического, чем в рукопожатии, поцелуе в щечку. Во мне же взрывались галактики. Насколько просто все должно бы быть для меня. Скинуть портки, взгромоздиться, сунуть, задвигать бедрами, и – о-а-о-а, о-о-о, а-а-а, ка-а-айф! Но мне мешал секс в голове: посылка, что Марго – недоступный символ совершенства, слишком глубоко укоренилась, чтобы так просто признать, что она более чем доступна и вовсе не настолько совершенна – бледный шрам после аппендицита, следы целлюлита на бедрах, жировые отложения, подобающие более полной девочке-подростку, тонковатые ляжки.
В общем, я обмишурился. Да, я разделся; да, мы добежали до кровати; да, я все-таки сумел поднять свой инструмент с помощью Марго – либидо, в конце концов одержало верх над умерщвлением плоти, что привело к отвердению и пульсации, – а потом налетел на нее диким быком пампасов, хватая и царапая, перепугав ее своей необузданностью, чуть ли не изнасиловав ее, и все это для того, чтобы в самый момент вхождения конец опал, а затем – о да, ошибка за ошибкой, провал за провалом. Марго то пугалась, то забавлялась, то сочувствовала, пока не наступило завершение, почти сразу же увенчавшееся извержением, сопровождавшимся невыразимым презрением к самому себе и бездонным отвращением. Я не мог смотреть на нее. Я откатился в сторону, зарывшись в подушки, осыпая последними словами себя, проклиная Тимоти, понося Д. X. Лоуренса.
– Тебе помочь? – спросила Марго, поглаживая мою потную спину.
– Пожалуйста, уходи, – сказал я. – Прошу тебя. И никому ничего не говори.
Но она, конечно, рассказала. Они все все знали. Про мою неуклюжесть, про мое нелепое неумение, про мои семь вариантов двусмысленностей, которые в конечном итоге обернулись семью разновидностями импотенции. Шмеггеге  Эли, просравший свой шанс поиметь самую классную телку из тех, которых он когда-либо касался. Еще один из продолжительной серии его любовно подготавливаемых провалов. И здесь, наверное, мы продираемся сквозь стену кактусов к очередному фиаско, и все трое, наверное, скажут к концу маршрута: «А что еще можно было ждать от Эли?» Но Дом Черепов оказался на месте.
Тропинка, извивавшаяся по небольшому холму, привела нас к еще более густым зарослям чольи и мескито, и мы вдруг оказались на широкой песчаной площадке. Слева направо тянулся ряд черных базальтовых черепов, точно таких же, как и тот, что мы видели по дороге сюда, но гораздо меньших размеров, примерно с баскетбольный мяч, установленных в песке дюймах в двадцати друг от друга. Ярдах в пятидесяти за вереницей черепов мы увидели Дом Черепов, распластавшийся, как сфинкс в пустыне: довольно большое одноэтажное здание с плоской крышей и шершавыми желтовато-коричневыми оштукатуренными стенами. Семь колонн белого камня украшали его глухой фасад. Сооружение производило впечатление аскетичной простоты, нарушаемой лишь карнизом, проходящим вдоль фронтона: рельефные изображения черепов, повернутых в профиль левой стороной. Ввалившиеся щеки, провалы вместо носов, огромные круглые глазницы. Рты, широко ощерившиеся в мрачных ухмылках. Большие, острые, тщательно очерченные зубы изготовились, казалось, для свирепого укуса. А языки – о, воистину зловещая деталь, черепа с языками! – изящно изогнуты в форме страшноватой буквы 8, уложенной набок, причем кончики языков проходят прямо сквозь зубы, мелькая подобно раздвоенным змеиным жалам. Здесь были десятки этих повторяющихся, навязчиво одинаковых черепов, застывших в потусторонней неподвижности и было в них нечто кошмарное, что я замечал в большинстве образцов искусства Мексики доколумбовой эпохи. Мне показалось, что более уместно они выглядели бы по сторонам какого-нибудь алтаря, на котором из трепещущих грудей вырезались бы обсидиановым ножом бьющиеся сердца.
Здание, по всей видимости, было П-образным, его длинные боковые крылья уходили за основной корпус. Дверей я не увидел. Но ярдах в пятнадцати перед фасадом в центре площадки виднелся вход в обложенный камнем подвал: его зияющее, темное и таинственное отверстие казалось воротами в подземный мир. Я сразу понял, что это, наверное, и есть ход, ведущий в Дом Черепов, подошел поближе и заглянул в отверстие. Кромешная тьма. Посмеем ли мы войти? Не подождать ли, пока кто-нибудь появится и призовет нас? Но никто не появлялся, а жара стояла невыносимая. Я чувствовал, как опухает и натягивается кожа на носу и щеках, как она становится красной и блестящей от полученного солнечного ожога.
Мы переглянулись. Девятое Таинство не шло у меня из головы, да и остальные, наверное, думали о том же. Мы можем войти, но не все пройдем дальше. Кто будет жить, а кто умрет? Я поймал себя на мысли о том, что непроизвольно рассматриваю кандидатов на небытие, прикидываю шансы своих друзей, быстренько осуждаю на смерть Тимоти и Оливера и тут же отступаю, заменив Неда на Оливера, Оливера на Тимоти, Тимоти на Неда, себя на Тимоти, Неда на себя самого, Оливера на Неда, и все хожу вокруг да около, не приходя ни к какому окончательному решению. Никогда еще моя вера в истинность «Книги Черепов» не была сильнее. Никогда еще ощущение того, что я стою на краю бесконечности, не было столь сильным и пугающим.
– Пошли, – сказал я хриплым осекшимся голосом и сделал несколько неуверенных шагов вперед.
Крутая каменная лестница вела вниз, под своды. Пять, шесть, семь футов под землю, и я оказался в темном тоннеле, широком, но низком, не выше пяти футов. Воздух здесь был прохладным. Полоски неяркого света позволили разглядеть украшения на стенах: черепа, черепа, черепа. Пока в так называемом монастыре не попалось ни следа христианской символики, но знаки смерти были вездесущи.
– Что ты там видишь? – Нед окликнул меня сверху.
Я описал тоннель и сказал им идти за мной. Неуверенно шаркая, они спустились вниз: Нед, Тимоти, Оливер. Согнувшись, я пошел вперед. Воздух становился все холоднее. Мы уже ничего не видели в темноте, за исключением тусклого багрянистого отсвета от входа. Я старательно считал шаги. Десять, двенадцать, пятнадцать. Мы наверняка уже должны быть под зданием. Вдруг передо мной возникла преграда из полированного камня, монолитная плита, целиком заполняющая тоннель. Я обнаружил ее в самый последний момент, заметив ледяной отблеск от слабого света, и остановился, чуть не врезавшись в камень. Тупик? Да, конечно, а вскоре мы услышим грохот за спиной, и двадцатитонная плита займет свое место, перекрыв выход из тоннеля, и мы окажемся в ловушке, обреченные умирать от голода или удушья, в то время как вокруг будут грохотать раскаты хохота. Но ничего столь драматического не произошло. Я приложил ладонь к холодной поверхности плиты, преградившей нам путь, и – прямо Диснейленд какой-то! – камень подался, плавно отодвинувшись в сторону. Плита была превосходно сбалансирована, и достаточно было легкого прикосновения, чтобы открыть ее. Все правильно, я чувствовал, что мы должны войти в Дом Черепов именно в такой, несколько театральной манере. Я ожидал услышать меланхоличные звуки тромбонов и бассетгорнов, сопровождающих хор басов, затягивающих «Реквием» навыворот: «Pietatis fons, me salva, gratis salvas salvandos qui, majestatis tremendae rex».
Вверху показалось отверстие. Мы поползли к нему на четвереньках. Снова ступени. Вверх. Один за другим поднимаемся в большую квадратную комнату со стенами из какого-то шершавого бледного песчаника. Крыши не было, а лишь около десятка черных, толстых балок, расположенных в трех-четырех футах, друг от друга, пропускающих солнечный свет и удушающую жару. Пол в помещении был вымощен какой-то маслянистой, глянцевой плиткой пурпурно-зеленого цвета. Посреди комнаты стоял небольшой, размером с бочонок, фонтан из зеленого нефрита, над которым поднималась примерно трехфутовая человеческая фигура: вместо головы скульптуру увенчивал череп, изо рта которого стекала непрерывная струйка воды. В углах помещения возвышались четыре каменных статуи в стиле майя или ацтеков, изображавшие людей с изогнутыми тонкими носами, тонкими жестокими губами и обильно орнаментированными ушами. Напротив выхода из подземного тоннеля в стене был дверной проем, в котором стоял человек, настолько неподвижный, что поначалу я и его принял за статую.
Когда мы все оказались в помещении, он произнес глубоким, звучным голосом:
– Добрый день. Я – брат Энтони.
Это был малорослый, не больше пяти футов, коренастый человек в выцветших хлопчатобумажных голубых шортах. Его сильно загорелая кожа цвета красного дерева, напоминала пергамент очень тонкой выработки. На широком, с высоким лбом черепе не было ни единого волоска, в том числе даже на затылке. Шея у него была короткой и толстой, плечи – широкими и мощными, грудь – выпуклой, руки и ноги – мускулистыми; он производил впечатление невероятной силы и жизненной энергии. Его вид и исходившие от него волны уверенности и мощи странным образом напомнили мне Пикассо: небольшой, основательный, вневременной человек, способный выдержать что угодно. Я не мог определить его возраст. Явно немолод, но до дряхлости еще далеко. Пятьдесят? Шестьдесят? Может быть, хорошо сохранившийся семидесятилетний? Больше всего в нем смущало это отсутствие возраста. Он казался совершенно не затронутым временем, абсолютно не износившимся: я подумал, что именно так и должен выглядеть бессмертный.
Брат Энтони тепло улыбнулся, обнажив крупные безупречные зубы, и произнес:
– Кроме меня, вас некому приветствовать. У нас очень немного посетителей, и мы никого не ждем. Остальные братья сейчас работают в полях и вернутся не раньше вечерней молитвы. – Он превосходно говорил по-английски, но каким-то особым образом: бесцветно, без акцента, или, можно сказать, с акцентом говорящего компьютера. Голос – твердый и музыкальный, фразы – неторопливые и уверенные. – Прошу вас располагаться у нас на любое время, какое пожелаете. У нас имеется место для гостей, и мы приглашаем вас разделить наше уединение. Вы останетесь у нас не только на сегодняшний вечер?
Оливер посмотрел на меня. Затем Тимоти. Нед. Стало быть, мне выступать за главного. Я ощущал какой-то медный привкус во рту. Меня вдруг охватила абсурдность, полная нелепость того, что мне предстояло сказать, и я никак не мог раскрыть рот. Я чувствовал, как мои обгоревшие щеки багровеют от стыда. «Повернись и беги, повернись и беги! – кричал мне какой-то голос изнутри. – Вниз, в эту кроличью нору. Беги. Беги. Беги, – пока можешь». Я смог со скрипом выдавить из себя единственное слово: – Да.
– В таком случае вам потребуются комнаты. Прошу следовать за мной.
Он повернулся и пошел. Оливер бросил на меня яростный взгляд.
– Скажи ему! – возбужденно прошептал он. Скажи ему. Скажи ему. Скажи ему. Давай, Эли, говори. Что тут такого? В худшем случае над тобой просто посмеются. Но в этом нет ничего нового, не правда ли? Все сошлось в этот момент воедино: вся риторика, вся самодостаточная гипербола, все горячие философские споры, все сомнения и контраргументы, вся наша поездка. Вот ты и здесь. Ты считаешь, что это именно то место. Так скажи ему, чего ты здесь ищешь. Скажи ему. Скажи. Скажи.
Брат Энтони, уловив шепот Оливера, остановился и обернулся к нам.
– Вы хотели что-то спросить? – мягко произнес он. Я, с трудом подбирая слова, наконец нашел нужные:
– Брат Энтони, вам следует знать… что все мы прочитали «Книгу Черепов»…
Есть.
Выражение несокрушимой невозмутимости покинуло лицо брата на одно мгновение. Я заметил короткую вспышку – удивления? озадаченности? смущения? – в его темных, загадочных глазах. Но он быстро пришел в себя.
– Да? – произнес он таким же твердым голосом. – «Книга Черепов»? Какое странное название! А что такое, хотел бы я знать, эта «Книга Черепов»?
Вопрос был задуман как риторический. Он одарил меня ослепительной мимолетной улыбкой, напоминающей луч света маяка, на мгновение прорезавший густой туман. Но, подобно Понтию Пилату, не стал дожидаться ответа. Он спокойно пошел прочь, лишь небрежным движением пальцев указав, чтобы мы следовали за ним.

23. Нед

У нас есть о чем беспокоиться, но, во всяком случае, они обеспечили нам условия для того, чтобы предаваться беспокойству. Каждому выделили по отдельной комнате, без излишеств, однако вполне симпатичной и уютной. Дом Черепов гораздо больше, чем кажется снаружи: два боковых крыла имеют огромную протяженность, и во всем комплексе, наверное, комнат пятьдесят-шестьдесят, не считая наличия большего числа подземных помещений. Нигде я не увидел ни единого окна. Центральные палаты, которые, как я полагаю, предназначены для приема гостей, открыты сверху, но все боковые помещения, где живут братья, полностью закрыты. Не знаю, есть ли здесь система кондиционирования: я не заметил ни труб, ни вентиляционных отверстий; но когда попадаешь из залов без крыш в закрытые помещения, сразу же ощущаешь резкое снижение температуры от пустынной жары до приятной прохлады номера в мотеле. Архитектура здесь самая простая: голые прямоугольные комнаты со стенами и потолками из грубого, неоштукатуренного коричневатого известняка, поверхность которого не нарушалась никакими декоративными излишествами – ни лепными карнизами, ни балками. Все полы покрыты темными плитками, нет ни ковров, ни половичков. И мебели здесь, кажется, не слишком-то много: в моей комнате имеется лишь низкая койка из бревен и толстой веревки и короткий приземистый сундук, предназначенный, как я догадываюсь, для моих пожитков, искусно изготовленный из тяжелого черного дерева. Впечатление о доминирующем здесь аскетизме нарушается лишь невероятным собранием причудливых масок и статуэток доколумбовой (как мне кажется) поры, висящих на стенах, стоящих по углам, установленных в глубоких нишах: устрашающие лица, состоящие из сплошных углов, великолепные в своей чудовищности. Образ черепа вездесущ. Не знаю, почему тот репортер решил, что здесь живут «монахи», исповедующие христианство; в газетной вырезке, найденной Эли, о здешнем убранстве говорится как о «смеси стиля христианских построек времен Средневековья с ацтекскими мотивами», но хоть ацтекское влияние здесь и достаточно очевидно, где же христианские черты? Я не вижу ни крестов, ни витражей, ни изображений святых или Святого Семейства, никакой соответствующей атрибутики. И вообще над всем этим местом витает какой-то языческий, первобытный, доисторический дух: здесь может быть храм какого-нибудь древнего мексиканского божества, даже некоего божка неандертальцев, но Иисусом здесь и не пахнет, не будь я бостонским ирландцем. На газетчика, вероятно, впечатление средневекового монастыря произвела чистая, прохладная атмосфера аскетизма – гулкое эхо, чудившиеся в безмолвных коридорах григорианские распевы, – но христианства не бывает без христианской символики, а выставленные здесь символы не имеют к нему никакого отношения. Все это место производит странное впечатление роскоши в сочетании с невероятной стилистической сдержанностью: в их глазах ничто не имело цены, кроме ощущения власти и величия, исходившего от стен, полов, уходящих в бесконечность коридоров, голых комнат, скромной и немногочисленной мебели.
Здесь явно придают огромное значение чистоте. Очень разветвленная водопроводная система: фонтаны булькают в каждой общей комнате и в больших коридорах. В моей собственной комнате имеется объемистый, сделанный на уровне пола бассейн, отделанный темно-зеленой плиткой, который вполне уместно смотрелся бы во дворце махараджи или какого-нибудь папы римского времен Ренессанса. Доставив меня в комнату, брат Энтони предположил, что мне, вероятно, хотелось бы принять ванну, и в его учтивом замечании прозвучала сила приказа. Но меня не стоило особо заставлять, поскольку после езды по пустыне мое тело покрывал слой отвратительной грязи. Я долго и сладострастно плескался в бассейне, крутился на блестящих плитках, а когда вышел, то обнаружил, что моя грязная, пропотевшая одежда исчезла вместе с башмаками. Вместо нее на койке лежали поношенные на вид, но чистые голубые шорты вроде тех, что носил брат Энтони. Замечательно: кажется, здесь придерживаются философской посылки о том, что чем меньше, тем лучше. Со счастливым избавлением от рубашек и свитеров: натяну шорты на обнаженные чресла. В интересное место мы попали.
Основной вопрос состоит в следующем: имеет ли это место какую-то связь со средневековой рукописью Эли и предполагаемым культом бессмертия? Думаю, что имеет, хотя пока в этом не уверен. Нельзя не восхищаться чувством театральности, проявленным братом Энтони, его восхитительно двусмысленной реакцией несколько часов назад, когда Эли сунулся к нему с «Книгой Черепов». Его тонкой ответной репликой: «Книга Черепов »? А что такое, хотел бы я знать, эта самая «Книга Черепов »? И последовавший за этим стремительный уход, позволивший ему всесторонне оценить ситуацию. Неужели он действительно не имеет понятия о «Книге Черепов»? Почему же тогда он так дернулся, когда Эли упомянул о ней? Может ли здешнее пристрастие к изображениям черепов быть простым совпадением? Не забыта ли «Книга Черепов» своими же последователями? Не ведет ли этот брат с нами какую-то игру, пытаясь внушить нам неуверенность? О, эстетика поддразнивания: сколь многие образцы великого искусства основаны на этом принципе! Мне хотелось бы пойти к Эли и посовещаться с ним: у него быстрый ум, и он хорошо толкует нюансы. Я хочу знать, не повергла ли его в замешательство реакция брата Энтони на его слова. Но, сдается мне, с Эли придется поговорить попозже. Именно сейчас, судя по всему, моя дверь заперта.

24. Тимоти

Все пакостней и пакостней. Этот длиннющий коридор. Эти черепа повсюду, маски смерти мексиканского вида. Фигуры, с которых содрана кожа, но они тем не менее продолжают ухмыляться; лица, продырявленные палочками сквозь языки и щеки; тела из плоти, увенчанной черепами. Прелестно. А еще этот странноватый старик, говоривший с нами голосом, который вполне мог бы принадлежать машине. Я близок к мысли о том, что он – некая разновидность робота. Не может он быть настоящим с такой гладкой тугой кожей, с этой лысой головой, у которой такой вид, будто на ней никогда не было волос, с этими необычно блестящими глазами – шееш!
Ванна по крайней мере оказалась недурной. Хотя они забрали мою одежду. Мой бумажник, мои кредитные карточки, все до мелочей. Не очень-то мне нравится такой расклад, хоть я и предполагаю, что им вряд ли удастся воспользоваться здесь моими вещами. Может, они просто хотят все постирать? Ничего не имею против того, чтобы походить здесь в этих шортах. Немного жмет в заднице, – должно быть, я покрупнее их обычных гостей, – но в жару неплохо сократить количество одежды.
Против чего я возражаю, так это то, что мою комнату заперли. Эта деталь напоминает мне сцены из многих ужастиков, что я видел по телевизору. Теперь должна открыться панель, скрытая в полу, и оттуда появится извивающаяся священная кобра, которая будет шипеть и плеваться ядом. Или по скрытым отверстиям начнет поступать отравленный газ. Ладно, это я не всерьез. Не думаю, что с нами что-нибудь случится. И все же обидно оказаться взаперти, если ты гость. Может быть, сейчас время какой-нибудь особо сокровенной молитвы, и они не хотят, чтобы им мешали? Вполне возможно. Подожду часок, а потом попробую высадить дверь. Правда, вид у нее чертовски прочный – эдакая здоровенная толстенная деревяшка.
Телевизора в здешнем мотеле не имеется. И читать почти нечего, если не считать брошюрки, которую оставили на полу, рядом с моей койкой. Но я, кажется, уже читал что-то подобное. «Книга Черепов», ни больше ни меньше. Напечатано на машинке на трех языках – латынь, испанский, английский. Веселенькое украшение для обложки: череп и скрещенные кости. Хей-хо, Веселый Роджер! Но это меня не забавляет. А в брошюрке – все то, что нам излагал Эли, вся эта мелодраматическая чепуха насчет восемнадцати Таинств. Формулировки немного не такие, как в его переводе, но смысл тот же самый. Немало болтовни о вечной жизни, но и о смерти тоже много. Слишком много.
Мне бы хотелось выбраться из этого места, если они вообще когда-нибудь откроют дверь. Шутки шутками, и месяц назад это, может быть, и казалось забавным: рвать задницу и дуть на запад по указанию Эли, но теперь, оказавшись здесь, не могу понять, как я позволил втянуть себя в это. Если у них все всерьез, в чем я продолжаю сомневаться, то я не хочу играть в их игры, а если они представляют собой лишь кучку балдеющих от собственных ритуалов фанатиков, что, кажется, ближе к истине, мне все равно с ними не по пути. Я здесь почти два часа и думаю, что уже достаточно. Все эти черепа действуют мне на нервы. Да еще и их шуточки с запиранием дверей. И этот потусторонний старик. Ладно, ребята, хватит. Тимоти готов возвращаться домой.

25. Эли

Сколько бы я ни прокручивал в мозгу короткий диалог с братом Энтони, я никак не мог прийти к однозначному ответу. Вводил ли он меня в заблуждение? Изображал ли неведение? Делал вид, что знает нечто, чего на самом деле не знает? Была ли это лукавая усмешка посвященного или туповатая ухмылка обманщика?
Я говорил себе, что «Книга Черепов», возможно, известна им под каким-то другим названием. Могло случиться и так, что в ходе своих перемещений из Испании в Мексику и из Мексики в Аризону они претерпели некие основополагающие сдвиги своей теологической символики. Несмотря на уклончивый ответ брата, я был убежден, что это место восходит своим происхождением прямо от каталонского монастыря, в котором была написана обнаруженная мной рукопись.
Я принял ванну. Чудеснейшая ванна в моей жизни, венец всех ванн, апофеоз. Выбравшись из великолепнейшего бассейна, я обнаружил, что моя одежда исчезла, а дверь заперта. Я влез в выцветшие, поношенные, тесные шорты, которые они мне оставили. (Они ?) И стал ждать, ждать, ждать. Читать нечего, смотреть не на что, если не считать красивой каменной маски, изображающей пучеглазый череп и выложенной мозаикой из бесчисленного количества кусочков нефрита, перламутра, обсидиана и бирюзы; сокровище, шедевр. Я подумывал, не забраться ли в бассейн еще раз, просто чтобы убить время. Потом моя дверь открылась – не было слышно ни поворота ключа, ни щелчка замка, – и вошел некто, кого я с первого взгляда принял за брата Энтони. Но при более внимательном рассмотрении оказалось, что это не он: чуть повыше, чуть поуже в плечах, кожа чуть светлее, но в остальном – то же самое телосложение обожженного солнцем, крепкого, коренастого псевдо-Пикассо. Необычным и тихим, бархатистым голосом Питера Лорре он произнес:
– Я – брат Бернард. Прошу следовать за мной.
По мере того как мы продвигались по коридору, он казался все длиннее. Мы шли и шли, брат Бернард вышагивал впереди, а я неотрывно разглядывал его странно выступающий позвоночник. Приятное ощущение – босиком по гладкому каменному полу. По обеим сторонам коридора таинственные двери из роскошного дерева: и комнаты, комнаты, комнаты. На стенах – фантастические мексиканские изделия на миллионы долларов. Все божества из кошмаров пялятся на меня сверху совиными взглядами. Освещение выключено, а желтый неяркий свет изливается от редко расставленных светильников в форме черепов – еще одна мелодраматическая деталь.
Когда мы приблизились к главной части здания – перекладине «П», – я заглянул через правое плечо брата Бернарда и футах в сорока-пятидесяти впереди совершенно неожиданно заметил женскую фигуру. Я видел, как она неспешно вышла из последней комнаты этого спального крыла и исчезла в главной части здания: невысокая, стройная женщина в чем-то вроде мини-платья, едва прикрывающего бедра, из какой-то мягкой, складчатой, белой ткани. Ее темные, отливающие глянцем волосы падали ниже плеч, очень загорелая кожа, резко контрастировала с белизной одеяния. Эффектно торчащие груди не оставляли сомнений относительно ее пола. Лица я толком разглядеть не смог. Для меня стало неожиданностью то, что в этом самом Доме Черепов есть не только братья, но и сестры, хотя вполне возможно, что это прислуга, так как здесь повсюду царит безукоризненная чистота. Я понимал, что спрашивать о ней брата Бернарда бесполезно: он отгородился молчанием как броней.
Он меня доставил в большое помещение парадного характера, очевидно, не то, где нас приветствовал брат Энтони, поскольку я не заметил никаких следов люка, ведущего в тоннель. И фонтан здесь выглядел иначе: он был повыше, больше напоминал по форме тюльпан, хотя фигура, из которой вытекала вода, очень походила на ту, что венчала фонтан в другой комнате. Сквозь открытые балки потолка я увидел угасающий предвечерний свет. Было жарко, но не так душно, как накануне.
Нед, Оливер и Тимоти были уже здесь. Все трое, одетые лишь в шорты, выглядели напряженно и неуверенно. У Оливера на лице застыло то особое выражение оцепенения, которое он принимал в минуты сильного стресса. Тимоти пытался напустить на себя пресыщенный вид, но это ему плохо удавалось. Нед подмигнул мне – то ли ободряя, то ли ехидничая.
Еще в комнате было около дюжины братьев. Они казались отлитыми по одной форме и, должно быть, являлись если не родными братьями, то уж, во всяком случае, двоюродными. Ни один из них не был выше пяти футов семи дюймов, а некоторые имели рост в пять футов четыре дюйма и меньше. Лысые. Широкогрудые. Загорелые. Крепкие на вид. Обнажены, если не считать шортов. У одного из них, которого я признал за брата Энтони – а это именно он и был, – на груди висел небольшой зеленый медальон; у трех остальных тоже имелись подобные медальоны, но сделанные из более темного камня, вероятно, оникса. Женщины, пересекшей мне дорогу, в комнате не было.
Брат Энтони жестом показал, чтобы я присоединялся к своим спутникам. Я занял место рядом с Недом. Тишина. Напряженность. Я еле подавил позыв расхохотаться – настолько все было нелепо! Кем, интересно, считают себя эти маленькие напыщенные люди? К чему эта показуха с черепами, это действо, напоминающее очную ставку?
Брат Энтони с серьезным видом изучал нас, будто оценивая. Ни единого звука, кроме нашего дыхания да радостной капели фонтана. Немножко серьезной музыки на заднем плане, прошу вас, маэстро. More stupebit et nature, cum resurget creatura, judicanti responaura. Смерть и Природа стоят в изумлении, когда все Сущее восстает, чтобы отвечать перед Судией. Отвечать перед Судией. Вы и есть наш Судия, брат Энтони? Quando Judex est venturus, cuncta stricte discus-surusl. Заговорит ли он когда-нибудь? Должны ли мы так и оставаться целую вечность между рождением и смертью, между чревом и могилой? Ага! Они действуют по сценарию! Один из братьев помельче, без медальона, подходит к нише в стене, достает оттуда тонкую книжку, искусно переплетенную в блестящий красный сафьян, и подает ее брату Энтони. Мне не надо говорить, что это за книга: и так знаю. Liber scriptus proferetur, in quo totum continetur. Написанная книга будет принесена, в которой все содержится. Unde mundus judicetur. По которой мир будет осужден. Что я могу сказать? Царь всемогущий, спасающий по воле своей тех, кто заслуживает спасения, спаси меня, о кладезь милосердия! Теперь брат Энтони смотрит прямо на меня.
– В нынешние времена, – мягко, негромко, звучно проговорил он, – немногие читают «Книгу Черепов». Как случилось, что вы столкнулись с ней?
– Старинная рукопись, – сказал я. – Была запрятана и заброшена в университетской библиотеке. Мои исследования… случайное открытие… любопытство заставило меня ее перевести…
Брат кивнул:
– А потом пришли к нам? Как это было?
– Заметка в газете, – ответил я. – Что-то насчет образов, символики… мы случайно на нее наткнулись, у нас начались каникулы, и мы решили съездить сюда и посмотреть, если… если…
– Да, – произнес брат Энтони. Никакого вопроса не последовало. Безмятежная улыбка. Он смотрел на меня открытым взглядом, ожидая, очевидно, что я скажу дальше. Нас было четверо. Мы прочитали «Книгу Черепов», и нас было четверо. Формальная сторона заявки внешне в порядке. Exaudi operationem meam, ad te omnis caro veniet. Я не мог говорить. Я безмолвно стоял в бесконечно продолжавшейся тишине, надеясь, что Нед произнесет слова, не желавшие сходить с моих губ, что их скажет Оливер, Тимоти. Брат Энтони ждал. Он ждал меня, он будет ждать до трубных звуков Страшного суда, до заключительных аккордов. Говори. Говори. Говори.
И я заговорил, слыша свой голос как бы со стороны, будто записанный на магнитофон.
– Мы четверо… прочитавшие и постигшие смысл «Книги Черепов»… прочитавшие и постигшие… желаем подвергнуться… желаем пройти Испытание. Мы четверо… мы четверо предлагаем себя… в качестве кандидатов… мы четверо предлагаем себя в качестве… – Я запнулся. Был ли мой перевод правильным? Поймет ли он мой язык? – В качестве Вместилища, – закончил я.
– В качестве Вместилища, – повторил брат Энтони.
– Вместилища. Вместилища. Вместилища, – хором произнесли братья.
Разыгрывающаяся сцена стала вдруг напоминать оперу! Да, я превратился в тенора из «Турандот», патетически требующего, чтобы ему назвали роковые загадки. Все это казалось бессмысленной театральщиной, абсурдным и напыщенным лицедейством, противоречащим всякому здравому смыслу, всему происходящему в мире, где радиосигналы передаются через спутники, где волосатые мальчики рыщут в поисках травки, а дубинки staatapolizei обрушиваются на головы демонстрантов в пяти десятках американских городов. Неужели мы сможем стоять вот так же здесь и распевать про черепа и вместилища? Но нас ждали еще более странные вещи. Брат Энтони величаво кивнул тому, кто принес ему книгу, и этот брат снова направился к нише и достал оттуда массивную, тщательно отполированную каменную маску. Он подал ее брату Энтони, который наложил маску на лицо, а один из братьев с медальоном вышел вперед, чтобы завязать сзади ремешок. Маска закрыла лицо брата Энтони от верхней губы до макушки. Она придала ему вид живого черепа: его холодные яркие глаза сверкнули в мою сторону из глубоких каменных глазниц. Ну да, конечно.
– Известно ли вам четверым об условиях, налагаемых Девятым Таинством? – спросил он.
– Да, – ответил я.
Брат Энтони ждал, пока не получил утвердительных ответов от Неда, Оливера и Тимоти, произнесшего «да» довольно сдержанно.
– Вы решаетесь подвергнуться Испытанию не из легкомыслия и, следовательно, отдаете себе отчет, с какими «опасностями» вам предстоит столкнуться и чем вы будете вознаграждены за них. Вы предоставляете себя полностью и без внутренних колебаний. Вы пришли сюда, чтобы принять участие в священнодействе, а не забавляться игрой. Вы полностью предаетесь в руки Братства и, в частности, Хранителям. Понимаете ли вы все это?
Да, да, да и – наконец – да.
– Подойдите ко мне. Приложите руки к маске. – Мы осторожно, будто боясь электрического разряда от холодного камня, прикоснулись к ней.
– В течение многих лет не имели мы Вместилища, – заговорил брат Энтони. – Мы высоко ценим ваше присутствие и выражаем вам свою признательность за то, что вы появились среди нас. Но теперь я должен сказать вам: если мотивы вашего появления здесь и были суетными, то теперь вы не сможете покинуть этот Дом до окончания срока вашего кандидатства. Сохранение тайны – одно из наших правил. Как только начинается Испытание, жизни ваши принадлежат нам, а мы не допустим, чтобы кто-либо покинул наши владения. Вот Девятнадцатое Таинство, о котором вы не могли прочитать: если один из вас покинет это место, трое оставшихся искупят его поступок. Понятно ли это в полной степени? Мы не допустим колебаний, и вы станете стражами друг для друга, зная, что если среди вас найдется один отступник, то все остальные без исключения погибнут. Наступил момент принятия решения. Если условия слишком суровы, отнимите руки от маски, и мы позволим вам четверым уйти с миром.
Я колебался. Этого я не ожидал: смерть в наказание за уход посреди Испытания! Неужели они не шутят? А что, если через пару дней мы выясним, что ничего стоящего они дать не могут? И тогда нам придется оставаться здесь месяц за месяцем, пока они в конце концов не скажут, что нашему Испытанию пришел конец и мы снова свободны? Такие условия казались неприемлемыми: я чуть не убрал руку. Но я вспомнил, что пришел сюда для совершения акта веры; что я отдаю бессмысленную жизнь в надежде добыть жизнь, исполненную смысла. Да. Я твой, брат Энтони, что бы ни случилось. Я не отвел руку от маски. Как бы там ни было, разве смогут эти малорослые человечки что-нибудь нам сделать, если мы решим выйти отсюда? Это лишь очередной театрализованный ритуал, как и маска, как и хоровой распев. И я примирился с самим собой.
У Неда, по всей видимости, тоже были свои сомнения: я осторожно наблюдал за ним и заметил, как его пальцы чуть дернулись, но остались на месте. Рука Оливера на краю маски не шелохнулась. Тимоти имел самый нерешительный вид: он нахмурился, посмотрел на нас, на говорящего, покрылся испариной, отнял пальцы секунды на три, а потом отчаянным жестом прижал их к маске настолько резко, что брат Энтони чуть не оступился от этого прикосновения.
Дело сделано. Мы дали клятву. Брат Энтони снял маску.
– Теперь вы пообедаете с нами, – сказал он, – а с утра все начнется.

26. Оливер

Итак, мы оказались здесь, это на самом деле случилось, мы в Доме, и нас приняли кандидатами. Жизнь вечную тебе предлагаем. Это установленный факт. Все настоящее. Разве? А если ты каждое воскресенье с верой в сердце посещаешь церковь, молишься, ведешь безгрешную жизнь и кладешь пару долларов на поднос, то попадешь в рай и будешь жить вечно меж ангелов и апостолов? Так говорят, но можно ли этому верить? Существует ли рай? Есть ли ангелы и апостолы? Какой толк от прилежного хождения в церковь, если всех прочих условий сделки не существует? А Дом Черепов существует на самом деле, как и Братство Черепов, как и Хранители – брат Энтони относится к числу Хранителей, – а мы стали Вместилищем, и будет Испытание, но настоящее ли все это? Хоть что-нибудь? Жизнь вечную предлагаем тебе, но предлагают ли они ее на самом деле? Или все это – просто мечта, вроде сказочек про то, как ты отправишься жить среди ангелов и апостолов?
Эли считает, что все это настоящее. Нед, кажется, думает так же. Тимоти то ли забавляют, то ли раздражают все эти вещи: трудно сказать. А я? Что думаю я? Я чувствую себя как лунатик. Это сон наяву.
Я все время пытаюсь понять – и не только здесь, а везде, где бы я ни был: происходит ли со мной что-нибудь на самом деле? Действительно ли я связан с окружающим, подключен к нему? А если нет? Что, если все испытываемые мной ощущения – лишь смутные, слабые отзвуки того, что чувствуют другие? Как я могу это определить? Когда я пью вино, ощущаю ли я весь содержащийся в нем вкус, и что ощущают они? Или до меня доходит лишь призрак его аромата? Когда я читаю книгу, понимаю ли я все слова на странице или только думаю, что понимаю? Прикасаясь к девичьему телу, чувствую ли я его плоть? Иногда мне кажется, что все мои органы чувств слишком слабы.
Порой я думаю, что я – единственный человек на свете, который ничего не ощущает в полной мере, но у меня нет возможности сказать об этом, подобно тому как не различающий цвета человек не может сказать, истинные ли цвета те, что он видит. Иногда мне кажется, что я живу в кино. Я – просто тень на экране, переходящая от одного бессмысленного эпизода к другому в соответствии со сценарием, написанным кем-то другим, каким-нибудь умалишенным, каким-нибудь орангутангом, каким-нибудь свихнувшимся компьютером, и я не обладаю ни объемностью, ни поверхностью, ни осязаемостью, ни реальностью. Все лишено смысла, все ненастоящее. Вся жизнь – длинный киносеанс. И так со мной будет всегда.
Временами на меня находят приступы безысходности. Тогда я ни во что не могу поверить. Сами слова теряют свои значения и превращаются в пустые звуки. Все тогда становится абстрактным, и не только такие туманные слова, как «любовь», «надежда», «смерть», но даже самые конкретные слова – «дерево», «улица», «кислый», «горячий», «мягкий», «лошадь», «окно». Я не могу уверовать в существование чего-либо, поскольку его название превращается просто в шум. Содержание вымывается из слов. «Жизнь». «Смерть». «Все». «Ничто». Ведь они остались такими же, правда? Что же тогда такое реальность, а что – нереальность, и какая между ними разница? Не является ли тогда вся Вселенная лишь кучей атомов, которые мы располагаем в значимом порядке посредством нашей способности к восприятию? И могут ли собранные нами сгустки восприятия быть разобраны так же быстро, если мы перестанем верить в происходящее? Я просто откажусь воспринимать ту абстрактную предпосылку, что все мною наблюдаемое, все, что я считаю мною наблюдаемым, действительно здесь присутствует. Так, чтобы я смог пройти сквозь стену этой комнаты, если мне удастся отвергнуть ее существование. Чтобы я смог жить вечно, если я отвергну существование смерти. Чтобы я смог умереть вчера, если мне удастся отвергнуть существование сегодняшнего дня. Я вхожу в такое состояние и погружаюсь все глубже и глубже, увлекаемый водоворотом собственных мыслей, пока не пропал, пропал, пропал навсегда.
Но мы здесь. Все происходит на самом деле. Мы внутри. Они приняли нас кандидатами.
Все решено. Все настоящее. Но «настоящее» – лишь шум. «Настоящее» – ненастоящее. Я думаю, что больше не связан с окружающим. Больше не подключен. Остальные трое могут пойти в ресторан и думать, что вгрызаются в изысканный, сочный, прожаренный бифштекс: но я-то знаю, что вгрызаюсь всего лишь в кучку атомов, в абстрактное понятие о том, что мы обозначили этикеточкой «бифштекс», а ведь никак нельзя насытиться абстрактным понятием. Я отрицаю реальность бифштекса. Я отрицаю реальность Дома Черепов. Я отрицаю реальность Оливера Маршалла. Я отрицаю реальность реальности.
Должно быть, слишком долго я сегодня пробыл на солнце.
Мне страшно. Я распадаюсь. Я не подключен. И я никому не могу сказать об этом. Потому что я и их отрицаю. Я отверг все. Господи, помоги, но я отверг и Бога! Я отверг смерть и отверг жизнь. Как это спрашивают дзен-буддисты: какой звук, если хлопнула одна рука? Куда девается пламя свечи, если ее задуть?
Куда девается пламя?
Мне кажется, что и я подеваюсь туда же, и скоро.

27. Эли

Итак, все начинается. Ритуалы, диета, упражнения, медитация и все прочее. Нет сомнений, что пока мы видели лишь верхушку айсберга. Многое еще предстоит узнать: к примеру, мы пока еще не знаем, когда будут выполнены условия Девятого Таинства. Завтра, в следующую пятницу, к Рождеству, когда? Мы уже окидываем друг друга зловещими взглядами, всматриваясь сквозь лицо в находящийся под ним череп. Ты, Нед, убьешь себя за нас? А ты, Тимоти, не собираешься ли ты убить меня, чтобы самому остаться в живых? Эту сторону проблемы мы не обсуждали вслух ни разу: кажется, что об этом не то что говорить, но и думать страшно. Возможно, эти требования имеют символический, метафорический характер. А может быть, и нет. Меня это беспокоит.
С самого начала всей этой затеи я ощущал невысказанные предположения по поводу того, кому уйти, а кому остаться: мне – умирать от их рук, а Нед сгинет по своей воле. Конечно, я это отрицаю. Я здесь, чтобы добыть жизнь вечную. Не знаю, кто из них тоже хочет этого по-настоящему. Нед, наш странноватый Нед, способен смотреть на самоубийство как на лучшее из своих стихотворений. Тимоти не производит впечатления человека, сильно заинтересованного в продлении жизни, хотя я и подозреваю, что он от него не откажется, если оно достанется ему ценой небольших усилий. Оливер настаивает на том, что совершенно не согласен умирать, и создается впечатление, что он всецело поглощен этим: но Оливер гораздо менее уравновешен, чем может показаться на вид, и его мотивы не поддаются точному обоснованию. При соответствующей философской обработке он может увлечься мыслью о смерти точно так же, как, по его словам, он одержим мыслью о жизни. Так что я не могу сказать, кто выживет, а кто сгинет после Девятого Таинства. Но действую я осмотрительно и буду так действовать, сколько бы мы здесь ни находились. (А сколько, интересно, мы здесь будем? Мы, в общем-то, об этом еще не думали. Пасхальные каникулы закончатся, насколько я понимаю, дней через шесть или семь. Испытание к тому времени наверняка не завершится. У меня такое впечатление, что оно должно тянуться месяцы, если не годы. Но все же, сможем ли мы отсюда выбраться на следующей неделе? Мы поклялись этого не делать, хотя братья, конечно, вряд ли нам помешают, если мы все решим слинять как-нибудь посреди ночи. Кроме того, я хочу остаться. На несколько недель, если потребуется. На несколько лет. Во внешнем мире нас объявят пропавшими без вести. Регистрационные бюро, призывные комиссии, наши родители – все будут гадать, куда мы пропали? Если, впрочем, наши следы не приведут сюда. Братья перетащили наши вещи из машины. Сама же машина осталась стоять возле тропы в пустыне. Может быть, ее засечет полиция штата? Пошлют ли они человека по этой тропинке на поиски владельца сверкающего «седана»? Слишком многое мы пустили на самотек. Но мы здесь останемся на все время Испытания. Я здесь останусь, что бы ни случилось.)
А что, если обряд Черепов именно так и проводится?
Я не буду жить здесь, как эти братья, когда получу требуемое. Нет, конечно, я могу проторчать тут лет пять или десять просто для приличия, из чувства благодарности. Но потом я отсюда слиняю. Мир большой: чего ради проводить вечность в какой-то дыре в пустыне? У меня свои представления о грядущей жизни. В некоторой степени они сходны со взглядами Оливера: я собираюсь утолить жажду впечатлений. Я буду жить последовательно разными жизнями, выжимая каждую из них до капельки. Лет десять, к примеру, я проведу на Уолл-стрит, сколачивая состояние. Если отец прав, а я в этом не сомневаюсь, любой, обладающий умеренными умственными способностями, может освоить рынок, делать лишь противоположное тому, чем занимаются те, кого считают умными. Это все бараны, скот, кучка гойских копов. Тупые, алчные, нацеленные на выполнение то одной, то другой своей прихоти. Так что сыграю на противоположной стороне и выйду из игры с парой-тройкой миллионов, которые вложу в хорошие акции с хорошими дивидендами, ничего рискованного, с надежным доходом. В конце концов, на эти дивиденды я собираюсь прожить последующие пять или десять тысяч лет.
Теперь я обрел финансовую независимость. Что дальше? Теперь лет десять разврата. А что мешает? Когда денег хватает и уверенности в себе хоть отбавляй, можно купить любую женщину в мире, верно? Каждую неделю буду иметь дюжины таких, как Марго. Мое право. Немножко похоти не помешает: это не интеллектуально, это не относится к важному, но порево имеет свое место в законченной модели бытия. Ладно. Деньги и похоть. Потом я займусь своим душевным здоровьем. Пятнадцать лет в монастыре траппистов. Ни с кем не перекинусь ни словом; буду заниматься медитацией, писать стихи, постараюсь добраться до Бога, постараюсь прорваться к сути мироздания. Пусть это займет двадцать лет. Освободить, очистить душу, поднять ее к высотам…
Затем пойдем дальше и займемся телом. Восемь лет физических упражнений на полную катушку. Эли – пляжный мальчик. Больше не заморыш весом в девяносто семь фунтов. Серфинг, лыжи, выиграю чемпионат по индейской борьбе в Ист-Виллидж. Что дальше? Музыка. Никогда не удавалось заняться музыкой так, как хотелось. Я поступлю в Джулиард, за четыре года пройду все, проникну в самую суть музыкального искусства, глубоко разберусь с поздними квартетами Бетховена, с Бахом, Бергом, Шенбергом, Ксенакисом, со всеми самыми сложными вещами и воспользуюсь методами, изученными в монастыре, чтобы добраться до святая святых мира звука. Может быть, сам начну сочинять. Возможно, буду писать критические статьи. Даже стану исполнителем. Эли Штейнфельд с программой из Баха в Карнеги-холл. На музыку пятнадцать лет, правильно?
Все это займет лет шестьдесят моего бессмертия. А что дальше? Двадцать первый век в самом разгаре. Теперь посмотрим мир. Пойду, как Будда, пешком из страны в страну, волосы отрастут, буду носить желтые одеяния, в руках миска для милостыни, а раз в месяц буду забирать чеки в «Америкэн Экспресс» в Рангуне, Катманду, Джакарте, Сингапуре. Познаю человечество на уровне брюха, буду есть любую пищу, муравьев с перцем, печеные яйца, буду спать с женщинами всех рас и вероисповеданий, живущих в хижинах с протекающими крышами, в иглу, в шатрах, в плавучих домах. На это двадцать лет, и я получу неплохое представление о культурном разнообразии человечества. Затем, я думаю, вернусь к своей изначальной специальности – лингвистике, филологии – и сделаю карьеру, от которой я сейчас отошел. Лет за тридцать я сумею написать полную монографию о неправильных глаголах в индоевропейских языках, или разгадаю тайну этрусского языка, или переведу полный свод угаритской поэзии. Какую область ни возьми, любая распаляет воображение.
Потом я заделаюсь гомосексуалистом. Когда в твоем распоряжении жизнь вечная, тебе надо попробовать все хотя бы по разу, а Нед утверждает, что жизнь голубого прекрасна. Лично я вообще-то всегда интуитивно, инстинктивно предпочитал девушек – они нежнее, приятнее на ощупь, более гладкие, – но когда-то же надо посмотреть, что может предложить и противоположный пол. Sub specie aeternitatia, какая разница, в какую дырку совать?
Когда я снова вернусь на стезю гетеросексуальности, я отправлюсь на Марс. Это будет примерно к 2100 году: к тому времени, я полагаю, Марс уже будет заселен. Двенадцать лет на Марсе. Я буду заниматься физическим трудом, вести бремя первопроходца. Потом двадцать лет надо посвятить литературе: десять лет на то, чтобы прочитать все стоящее, что когда-либо было написано, а десять – на создание романа, который встанет в один ряд с лучшим из написанного Фолкнером, Достоевским, Джойсом, Прустом. Почему бы и не сравняться с ними? Я больше не буду каким-то сопляком; за моими плечами останутся лет сто пятьдесят полнокровной жизни, самое обширное и глубокое самообразование, каким не обладал еще ни один человек, и я буду находиться в самом расцвете сил. И если я усердно возьмусь за дело, буду писать по странице в день, по странице в неделю, потрачу пять лет на разработку композиции, прежде чем выведу первое слово, я смогу создать бессмертный шедевр. Под псевдонимом, конечно.
Вообще, наверное, надо будет особо подумать над тем, как бы менять имя каждые восемьдесят-девяносто лет. Даже в замечательном безоблачном будущем люди, скорее всего, с подозрением отнесутся к кому-то, кто не собирается умирать. Долгожительство – это одно, а бессмертие – совсем другое дело. Мне придется каким-то образом переводить на себя свои доходы, выдавать себя за наследника себя самого. Мне придется ложиться на дно и вновь всплывать на поверхность. Перекрашивать волосы, отращивать и сбривать бороду, усы, снимать и надевать парики и контактные линзы. Постараться не подходить слишком близко к правительственным учреждениям: стоит только заложить отпечатки пальцев в центральный компьютер, и тогда у меня возникнут проблемы. Как быть со свидетельствами о рождении в момент очередного появления на свет? Надо будет что-нибудь придумать. Если у тебя хватит ума на то, чтобы жить вечно, то неужто не сообразишь, как обойти бюрократическую машину? А что будет, если я влюблюсь? Женюсь, заведу детей, стану наблюдать за тем, как моя жена увядает и стареет, как стареют и мои дети, в то время как я сам остаюсь молодым и цветущим? Возможно, жениться вообще не стоит или разве что для полноты ощущений лет на десять-пятнадцать, а потом развестись, даже если я буду продолжать любить жену, чтобы избежать дальнейших осложнений. Посмотрим.
На чем мы остановились? Все дальше в двадцать второй век, свободно распределяя десятилетия. Десять лет побыть ламой на Тибете. Десять лет – ирландским рыбаком, если к тому времени еще будет что ловить. Двенадцать лет – почетным членом сената США. Потом я займусь точными науками, которые были большим пробелом в моей жизни. Я смогу с ними справиться, если приложу достаточно терпения и усердия – физика, математика, все, что понадобится изучить. На это я пожертвую сорок лет. Я собираюсь сравняться с Эйнштейном и Ньютоном, сделать полномасштабную карьеру, на протяжении которой я буду действовать на высочайшем интеллектуальном уровне. А потом? Тогда, пожалуй, можно будет вернуться в Дом Черепов посмотреть, как здесь поживают брат Энтони и все остальные. Пять лет в пустыне. И снова уйти отсюда, вернуться в мир. О, что это будет за мир! Появятся новые профессии, будут изобретены такие вещи, о которых никто еще даже не помышляет: лет двадцать я проведу в качестве специалиста по дематериализации, пятнадцать – по поливалентной левитации, лет десять побуду разносчиком симптомов. А потом? Что потом? Все дальше и дальше. Возможности будут безграничными. Но лучше повнимательней присматривать за Тимоти и Оливером, может, даже и за Недом из-за этого растреклятого Девятого Таинства. Если, скажем, парочка моих приятелей пришьет меня в следующий вторник, то это нарушит так здорово продуманные долгосрочные планы.

28. Нед

Братья в нас влюблены. Другого слова не подберешь. Они стараются сохранять каменное выражение на лицах, пытаются держаться высокомерно, отчужденно, но им не удается скрыть радость от нашего присутствия. Мы вливаем в них новые силы. Мы вызволили их из бесконечной рутины. Целую вечность с гаком не было у них новообращенных, не было вливаний свежей, молодой крови: они все время оставались закрытым сообществом из пятнадцати братьев, совершавших обряды, работавших на полях, выполнявших повседневные обязанности. А теперь появились мы, чтобы пройти обряд посвящения, и они любят нас за то, что мы к ним пришли.
Они все принимают участие в нашем просвещении. Брат Энтони руководит медитацией и спиритизмом. Брат Бернард занимается с нами физическими упражнениями. Брат Клод, который отвечает за кухню, следит за нашим питанием. Брат Миклош витиевато посвящает нас в историю ордена, снабжая довольно туманной информацией. Ксавьер, брат-исповедник, через несколько дней он начнет заниматься с нами психотерапией, которая, судя по всему, составляет сердцевину всего процесса. Франц, брат-труженик, демонстрирует нам наши обязанности в качестве послушников – нужно рубить дрова и носить воду. Каждому из оставшихся братьев отведена своя роль, но пока у нас еще не было возможности встретиться с ними. Есть здесь и женщины, но непонятно, сколько их: может быть, три-четыре, а может, и с десяток. Увидеть их можно лишь случайно, время от времени. На глаза они попадаются лишь издали, когда по каким-то таинственным делам переходят из комнаты в комнату, никогда не останавливаясь, не глядя на нас. Как и братья, женщины одеты на один манер: в коротких белых юбках, а не в потрепанных синих шортах. У тех, что я видел, длинные темные волосы и полные груди, а Тимоти, Оливер и Эли тоже ни разу не видели худых, блондинок или рыжих. Все они очень похожи, почему я и не могу с уверенностью определить их число: не могу точно сказать, вижу ли я одну и ту же женщину или все время разных. На второй день пребывания здесь Тимоти спросил у брата Энтони о женщинах, но ему было мягко сказано о запрете задавать любому из братии прямые процедурные вопросы; нам все станет ясно в соответствующее время, как пообещал брат Энтони. Этим мы и должны удовлетвориться.
День полностью расписан. Мы поднимаемся с восходом солнца; при отсутствии окон остается полагаться на брата Франца, который проходит на рассвете по коридору спального крыла и стучит в двери. Омовение – первая обязанность. Потом мы выходим в поле, чтобы час поработать. Братья выращивают все необходимое для пропитания в саду, расположенном примерно в двух сотнях ярдов позади здания. Сложная оросительная система качает воду из какого-то глубокого источника; должно быть, эта система влетела в приличную сумму, да и сам Дом Черепов стоит бешеных денег, но я подозреваю, что Братство невероятно богато. Как отметил Эли, любая самосохраняющаяся организация, которая на три-четыре столетия может разместить свои средства под пять или шесть процентов годовых, в конце концов станет владелицей целых континентов.
Братья выращивают пшеницу, зелень и разнообразные фрукты, ягоды, корнеплоды и орехи; я до сих пор не имею понятия, что собой представляют растения, которые мы так заботливо пропалываем и обхаживаем, но подозреваю, что многие из них весьма экзотичны. Рис, бобы, кукуруза и «крепкие» овощи вроде лука здесь под запретом. Пшеницу, насколько я догадываюсь, здесь терпят скрепя сердце, считая ее неподходящей с духовной точки зрения, но почему-то необходимой: прежде чем из муки выпечь хлеб, она подвергается тщательнейшему пятикратному просеиванию и десятикратному перемалыванию, что сопровождается медитацией особого рода. Мяса братья не едят; нам тоже придется обходиться без него, пока мы здесь. По всей видимости, мясо является источником разрушительных чувств. Соль запрещена. Перец – вне закона. То есть только черный перец: красный же в здешнем рационе присутствует, и братия просто балдеет от него, поглощая, как мексиканцы, в самых разных видах – свежий, сушеные стручки, молотый, маринованный и т. д. и т. п. Выращивают они какой-то очень острый сорт. Мы с Эли приправы любим и потребляем его вполне добровольно, хоть иногда и слезы наворачиваются, но Тимоти и Оливер, взращенные на щадящей диете, его вообще не переносят. Еще здесь очень уважают яйца. На задворках находится курятник, переполненный несушками, и яйца в том или ином виде присутствуют в меню три раза в день. Братья также делают какие-то слабоалкогольные настойки на травах под руководством брата Мориса, отвечающего за винокуренную отрасль.
Когда заканчивается час наших трудов в полях, звучит гонг: мы возвращаемся в свои комнаты и снова омываемся, после чего подходит время завтрака, который накрывается в одной из общих трапезных на изящном каменном возвышении. Меню составляются в соответствии с принципами арканы, в которые мы еще не посвящены: судя по всему, цвет и структура того, что мы едим, при планировании имеет не меньшее значение, чем собственно пищевая ценность. Нас кормят яйцами, супами, хлебом, овощными пюре, обильно приправленными красным перцем; из напитков подается вода, что-то вроде пшеничного пива, а по вечерам – настойки на травах, но ничего больше. Пожиратель бифштексов Оливер жалуется на отсутствие мяса. Поначалу мне тоже не хватало мяса, но, как и Эли, я быстро приспособился к этой необычной диете. Тимоти ропщет про себя и хлещет настойки. На третий день за обедом он перепил пива и сблевал прямо на прекрасный каменный пол; брат Франц дождался, пока он закончит, после чего подал ему тряпку и без слов приказал убрать за собой. Братья откровенно недолюбливают Тимоти и, возможно, побаиваются его, поскольку он на полфута выше любого из них и фунтов на девяносто тяжелее. Всех остальных, как я уже говорил, они любят, а умозрительно они любят и Тимоти.
После завтрака наступает время утренней медитации с братом Энтони. Говорит он немного, обеспечивая нам нужную духовную обстановку минимумом слов. Мы встречаемся в другом заднем крыле здания, расположенном напротив жилого крыла, полностью отведенного под культовые нужды. Вместо спален здесь часовни, числом восемнадцать, что, как я предполагаю, соответствует Восемнадцати Таинствам. Как и остальные помещения, они обставлены весьма скудно, производят чрезвычайно аскетичное впечатление и содержат целый ряд потрясающих художественных шедевров. Большей частью они относятся к доколумбовым временам, но некоторые кубки и образцы резьбы напоминают о средневековой Европе, а кое-какие непонятные предметы (из слоновой кости? Из камня?) вообще ни о чем мне не говорят. В этом же крыле находится большая библиотека, набитая книгами, разными раритетами, если судить по виду. Но пока нам запрещено входить в эту комнату, хотя дверь в нее никогда не запирается.
Брат Энтони встречает нас в часовне, ближе всех расположенной к центральной части здания. Здесь пусто, если не считать неизбежной маски-черепа на стене. Он опускается на колени. Мы преклоняем колена вслед за ним. Он снимает с груди маленький нефритовый медальон, который, как и следовало ожидать, вырезан в форме черепа, и кладет его на пол перед нами. Глядя на него, мы должны концентрировать свое внимание при медитации. Лишь брат Энтони в качестве брата-настоятеля обладает нефритовым медальоном, но подобные медальоны из полированного коричневого камня – то ли обсидиана, то ли оникса – имеют право носить братья Миклош, Ксавьер и Франц. Эти четверо – Хранители Черепов, элита братства.
Брат Энтони требует от нас поразмышлять над парадоксом: череп под кожей лица, символ смерти, спрятанный под нашими масками жизни. Предполагается, что посредством упражнения по «внутреннему видению» мы должны очиститься от позыва смерти, поглотив, полностью постигнув и уничтожив без остатка власть черепа. Не знаю, насколько успешно его удавалось каждому из нас: что нам еще запрещено, так это обмениваться впечатлениями по поводу своих достижений. Сомневаюсь, что Тимоти многого добился в медитации. У Оливера же явно есть успехи: он смотрит на нефритовый череп с маниакальным упорством, поглощая его, обволакивая, и мне кажется, что его дух идет еще дальше и проникает в него. Но в правильном ли направлении он движется? Эли как-то давно жаловался мне, что испытывает трудности в достижении высших уровней мистического опыта с помощью наркотиков; ум у него слишком шустрый и подвижный, и он несколько раз ломал кайф, когда метался в разные стороны, вместо того чтобы успокоиться и погрузиться в Сущее. Да и здесь, похоже, у него есть трудности в том, чтобы собраться: во время сеансов медитации напряженный и нетерпеливый вид, и, кажется, делает он это через силу, пытаясь впихнуть себя в ту область, которой не может достичь. Что касается меня, я получаю немало удовольствия от этого часа с братом Энтони: парадокс с черепом, вне сомнения, полностью соответствует моей склонности к иррациональному, и я отлично с этим управляюсь, хоть и не исключаю возможности самообмана. Хотелось бы обсудить уровень своих успехов, если таковые имеются, с братом Энтони, но подобные вводящие в искушение расспросы здесь под запретом. Так что я преклоняю колени и каждый день смотрю на маленький зеленый череп, посылаю в путь свою душу и веду извечную внутреннюю борьбу между разъедающим цинизмом и униженной верой.
После часа, проведенного с братом Энтони, мы возвращаемся в поля. Выдергиваем сорняки, разбрасываем удобрения – все органические, естественно, – сажаем растения. Тут Оливер в своей тарелке. Он всегда старался скрыть свое деревенское нутро, но теперь вдруг начал щеголять им точно так же, как Эли начал выставлять напоказ словечки из идиша, хотя в синагоге не бывал со времени Бар-Митцвы, – синдром национальной гордыни. Оливер же относится к этносу аграриев и потому копает и рыхлит землю с ужасающим рвением. Братья стараются его притормозить: его энергия приводит их в смятение, но боятся они и того, что его хватит солнечный удар. Брат Леон, брат-лекарь, несколько раз беседовал с Оливером и указывал на то, что уже сейчас температура в разгар утра переваливает за девяносто градусов, а скоро будет еще больше. Но Оливер, яростно пыхтя, роет с той же силой. Мне самому это ковырянье в земле кажется приятно странным и странно приятным. Это пробуждает романтическое настроение возврата к природе, которое, как я полагаю, теплится в сердце каждого чересчур урбанизированного интеллектуала. До сих пор мне не приходилось заниматься физической работой, требующей больше усилий, чем мастурбация, и поэтому полевые работы выматывают меня и физически, и умственно, но я усердно несу свой крест. Пока. Взаимоотношения Эли с крестьянским трудом складываются примерно так же, хотя относится он к этому с большим энтузиазмом, более приподнято: он говорит о физическом обновлении, получаемом им от Матушки-Земли. А Тимоти, которому, конечно, за свою жизнь приходилось только собственные шнурки завязывать, встал в позу крестьянина-джентльмена: noblesse oblige, говорит он каждым своим томным движением, исполняя все, что велят ему братья, но явно показывая, что соизволил испачкать свои ручки, лишь поскольку находит забавным сыграть в их маленькую игру. Так или иначе, копаем мы все, каждый по-своему.
Около десяти или половины одиннадцатого жара становится неприятной, и мы все покидаем поля, за исключением троих братьев-фермеров, имен которых я еще не знаю. Они ежедневно проводят на улице десять-двенадцать часов: может быть, на них наложена епитимья? Все остальные – и братья, и Восприемники – идут по своим комнатам и снова совершают омовение. Затем мы вчетвером собираемся в дальнем крыле для ежедневной встречи с Миклошем, братом-историком.
Миклош – крепко сбитый, плотный человечек с руками толщиной с бедра, и с бедрами, как бревна.
Он выглядит старше прочих братьев, хотя я и признаю парадоксальность приложения категории сравнения «старше» к людям без возраста. В речи его звучит слабый, не поддающийся определению акцент, а его мыслительные процессы проходят явно нелинейно: он перескакивает с пятого на десятое, отвлекается, неожиданно меняет темы. Полагаю, что это делается намеренно, что его тонкий и глубокий ум далек от дряхлости и беспорядка. Вероятно, за несколько столетий ему просто надоели последовательные рассуждения; уж мне бы наверняка это надоело.
Он ведет два предмета: происхождение и развитие Братства и историю вопроса о человеческом долгожительстве. По первой теме он максимально уклончив, будто решив не давать нам четкого представления. Мы очень старые, все время повторяет он, очень-очень старые, и я никак не могу понять, что имеется в виду: братья или само Братство, хотя, как мне кажется, он подразумевает и то, и другое. Возможно, некоторые из братьев подвизаются здесь с самого начала, и их жизни тянутся не десятки лет или века, а целые тысячелетия. Он намекает на доисторические корни, пещеры в Пиренеях, Дордонь, Ляско, Альтамиру, тайное братство жрецов, появившееся еще на заре человечества, но в какой степени это правда, а в какой – сказка, я могу определить в не большей степени, чем правдивость версии о происхождении ордена Розенкрейцеров от фараона Аменхотепа IV. Однако когда брат Миклош говорит, меня посещают видения задымленных пещер, мерцающих факелов, полуобнаженных художников, одетых в косматые шкуры мамонтов и размалевывающих стены яркими пигментами, знахарей, совершающих ритуальные жертвоприношения зубров и носорогов. И шаманов, перешептывающихся, кучкующихся, говорящих друг другу: «Мы не умрем, братья, мы будем жить, мы увидим, как Египет поднимается над нильскими болотами, мы увидим рождение Шумера, мы доживем, чтобы увидеть и Сократа, и Цезаря, и Иисуса, и Константина, и – о да! – мы все еще будем жить, когда всеуничтожающий гриб вспыхнет солнечным светом над Хиросимой и когда люди из железного корабля спустятся по трапу на поверхность Луны. Но говорил ли об этом Миклош или все это привиделось мне в истоме полуденного зноя пустыни? Все туманно: все сдвигается, перемешивается и уходит, когда витиеватые слова брата Миклоша кружатся вокруг самих себя, качаются, танцуют, путаются. А еще он говорит нам, загадочно и иносказательно, об исчезнувшем континенте, о погибшей цивилизации, от которой произошла мудрость Братства. И мы смотрим на него широко открытыми глазами, тайком обмениваясь между собой изумленными взглядами, не зная, то ли усмехнуться скептически и презрительно, то ли раскрыть рты от восхищения. Атлантида ! Как это брату удалось внушить нам эти картины страны золота и хрусталя с широкими тенистыми проспектами, устремленными ввысь белоснежными зданиями, сверкающими колесницами, почтенными философами в развевающихся одеяниях, сверкающими медью приборами забытой науки, аурой благотворной кармы, звенящими звуками странной музыки, эхом отдающейся в залах огромных храмов, посвященных неведомым богам. Атлантида? Насколько узка переступаемая нами грань между фантазией и глупостью! Я ни разу не слышал от него этого названия, но он в первый же день вложил Атлантиду в мой мозг, а теперь я все больше укрепляюсь в мысли о правильности своей догадки, что Миклош действительно заявляет о претензиях на наследие Атлантиды. Откуда эти эмблемы-черепа на фасаде? Что это за черепа с драгоценными камнями, которые носят в этом большом городе на перстнях и в виде медальонов? Что это за миссионеры в красновато-коричневых рясах, переправляющиеся на материк, пробирающиеся в горные поселения, ошеломляющие охотников за мамонтами фонарями и пистолетами, высоко держащие священный Череп и повелевающие пещерным жителям пасть ниц, преклонить колени? И шаманы в пещерах с расписанными стенами, присевшие у потрескивающих костров, перешептывающиеся, сговаривающиеся, в конце концов оказывающие почтение великолепным пришельцам, кланяются, целуют Череп, зарывают в землю своих собственных идолов, широкобедрую Венеру и резные пластинки из кости. Жизнь вечную тебе предлагаем , говорят пришельцы и показывают мерцающий экран, по которому проплывают виды их города, башни, колесницы, храмы, драгоценности, и жрецы кивают, хрустят костяшками пальцев, заливают водой священные костры, танцуют, хлопают в ладоши, подчиняются, покоряются, смотрят на сияющий экран, убивают жирного мастодонта, устраивают для гостей праздник дружбы. Так и начинается союз горцев и островитян тем холодным рассветом, так и пролился поток кармы на закованный в лед материк, так и произошло пробуждение, передача знания. И когда приходит землетрясение, когда завеса раздирается на части, содрогаются колонны, а над миром нависает черная пелена, когда проспекты и башни поглощаются разъяренным морем, что-то продолжает жить, что-то остается в пещерах. Тайны, ритуалы, вера, Череп, Череп, Череп! Это так было, Миклош? Так это было десять, пятнадцать, двадцать тысяч лет в том прошлом, которое мы решили отрицать? Счастьем было в те времена остаться в живых! А ты все еще здесь, брат Миклош? Ты пришел к нам из Альтамиры, из Ляско, из самой обреченной Атлантиды, и ты, и брат Энтони, и брат Бернард, и все остальные, пережив Египет, пережив Цезаря, преклонив колени перед Черепом, выдерживая все испытания, накапливая богатства, возделывая землю, перемещаясь из страны в страну, из благословенных пещер в только что появившиеся неолитические деревни, с высокогорий в долины рек, передвигаясь по миру в Персию, в Рим, в Палестину, в Каталонию, изучая языки по мере их появления, разговаривая с людьми, выступая в качестве посланников их богов, возводя свои храмы и монастыри, приветствуя Исиду, Митру, Иегову, Иисуса, еще каких-то богов, впитывая все, выдерживая все, поместив Крест поверх Черепа, когда Крест был в моде, овладев искусством выживания, пополняя время от времени свои силы за счет приема Восприемников, всегда требуя свежей крови, хотя ваша кровь никогда не истощалась. А потом? Переселились в Мексику, после того как Кортес подготовил для вас ее народ. Здесь вы нашли страну, которая понимала власть смерти, здесь было именно то место, где всегда царил Череп, принесенный, возможно, как и в вашу собственную страну, островитянами, то есть миссионерами из Атлантиды в Чолулу и в Теночтитлан, указав путь маске смерти. Благодатная почва на несколько веков. Но вы настойчиво стремитесь к постоянному обновлению и поэтому направили свои стопы еще дальше, прихватив с собой свою добычу, маски, черепа, скульптуры, ваши палеолитические сокровища на север, в безлюдные места, в пустыни Соединенных Штатов, в страну атомной бомбы, в страну боли. И на доходы, полученные в течение многих эпох, вы построили новый Дом Черепов. И вот, брат Миклош, ты сидишь здесь, и здесь же сидим мы. Так это и было? Или я все это вообразил, превратив твои туманные и двусмысленные слова в цветистую мечту-самообман? Как мне это определить? Смогу ли я когда-нибудь это узнать? Я знаю лишь то, что ты рассказал мне, что колышется, перетекает в моем разуме. И я вижу то, что вокруг меня, это засорение твоей первозданной образности ацтекскими, христианскими видениями, образами Атлантиды, и я могу только поражаться, Миклош, как это ты еще здесь, когда мамонты уже сошли со сцены, и пытаться понять, кто я: глупец или пророк.
Другая часть того, что брат Миклош должен передать нам, менее туманна, гораздо легче схватывается и усваивается. Это составляет семинар по продлению жизни, в ходе которого он бесстрастно перемещается во времени и пространстве в поисках идей, появившихся на свет, вполне вероятно, гораздо позже его самого. Для начала он нас спрашивает, зачем вообще противиться смерти? Разве это не естественное завершение, не желаемое освобождение от бремени, не окончание, благоговейно желаемое? Череп под лицом напоминает нам, что все живые существа ожидает погибель в свое время, и никто ее не избежит: зачем же тогда противиться всеобщей воле? Из праха ты родился, и в прах ты вернешься. Вся плоть исчезнет. Мы покинем этот мир так же, как и какие-нибудь кузнечики, и негоже кому бы то ни было испытывать жалкий страх перед неизбежным.
Да, но способны ли мы на столь философский взгляд? Если нам суждено уйти, то разве мы не можем испытывать желания оттянуть этот момент? Он задает риторические вопросы. Сидя со скрещенными ногами перед этим мускулистым воплощением эпох, мы не смеем прерывать течение его мысли. Он смотрит на нас невидящим взглядом. А что, если, спрашивает он, кому-то действительно удастся отложить смерть на неопределенное время или по меньшей мере переместить ее в далекое будущее? Сохранение сил и здоровья, естественно, необходимое условие: нет достоинства в том, чтобы превратиться в штрульдбруг , стать старой, пускающей слюни и что-то лопочущей, малоподвижной разлагающейся кучей, разве не так? Подумайте о судьбе Тифона, который обратился к богам за избавлением от смерти, и бессмертие было даровано ему, но не вечная юность: седой, иссохший, лежит он в закрытой комнате, все больше старея, оставаясь пленником своей тленной, разлагающейся плоти. Нет, к силе мы должны стремиться в той же степени, что и к долголетию.
Были и такие, замечает брат Миклош, кто с презрением относился к подобным исканиям и оспаривал пассивное приятие смерти. Он напоминает вам о Гильгамеше, который прошел от Тигра до Евфрата в поисках покрытого шипами древа вечности и проиграл его голодному змею. Гильгамеш, куда идешь ты? Жизни, которой ты жаждешь, тебе не отыскать, поскольку когда боги создали человечество, они наделили человечество смертью, но жизнь они оставили в своих руках. Вспомните Лукреция, говорит он, Лукреция, заметившего, что бесполезно стремиться к продлению чьей-либо жизни, потому что, сколько бы лет мы ни добыли за счет этих устремлений, это ничто по сравнению с вечностью, которую нам суждено провести в смерти. Путем продления жизни мы ни на йоту неспособны сократить длительность нашей смерти… Мы можем бороться, чтобы остаться, но в свое время мы должны будем уйти, и не важно, сколько поколений мы переживем, нас все равно ожидает вечная смерть. И из Марка Аврелия: «Хоть бы ты собирался прожить три тысячи лет и столько же раз по десять тысяч лет, все равно помни, что человек теряет лишь ту жизнь, которой сейчас живет…» Самое продолжительное и самое кратковременное сводятся, таким образом, к одному… все в вечности имеет те же формы и проходит по кругу… не имеет значения, увидит ли человек то же самое в течение ста лет, двух столетий или бесконечного времени. И фрагмент из Аристотеля, который я помню наизусть: «Поскольку все предметы на земле во все времена находятся в переходном состоянии, появляются на свет и исчезают… никогда они не будут вечными, если содержат в себе противоречивые свойства».
Такая вот беззащитность. Такой пессимизм. Прими, покорись, подчинись, умри, умри, умри!
А о чем говорит иудео-христианская традиция? Дни человека, рожденного от женщины, сочтены и полны печали. Он появляется подобно цветку и так же срезается: он пролетает, подобно тени, и продолжения не следует. Похоронная мудрость Иова, добытая после тяжелейших испытаний. А что скажет апостол Павел? Жизнь для меня – это Христос, а смерть – награда. Если суждена жизнь во плоти, то это означает для меня плодотворные труды. И все-таки не могу сказать, что именно я выберу. Я нахожусь между этими двумя возможностями. Я желаю уйти и быть с Христом, поскольку это гораздо лучше. Но, требовательно вопрошает брат Миклош, должны ли мы принять такое учение? (Он намекает на то, что Павел, Иов, Лукреций, Марк Аврелий, Гильгамеш, всего-навсего новички, сосунки, безнадежно пережившие времена палеолита; он еще раз дает нам взглянуть на темные пещеры, когда переводит разговор в населенное зубрами прошлое.) Теперь он вдруг выбирается из той долины скорби и после резкого разворота мы возвращаемся к цитатам из анналов долгожительства, всех тех громких имен, которыми Эли прожужжал нам все уши в течение снежных месяцев, когда мы собирались пуститься в эту авантюру, a way a lone a last a loved a long the riverrun (путь одинокий последний любимый длинный течением реки), мимо Адама и Евы от изгиба берега до дуги бухты, и Миклош показывает нам Острова Благословенных, Страну Гипербореев, кельтскую Страну Юности, Страну Йима персов и даже Шангри-Ла (смотри-ка, старый лис плачет, я современник, я врубаюсь! осознаю!) и дает нам капающий фонтан Понсе де Леона, дает нам рыбака Главка, пощипывающего травку рядом с морем и зеленеющего от бессмертия, дает нам истории из Геродота, дает нам Уттаракуру и дерево Джамбу, разворачивает перед нашими оглушенными ушами сотни сверкающих мифов, так что нам хочется выкрикнуть: «Да! Приди, Вечность!» и преклонить колена перед Черепом. А потом он делает очередной поворот, проводя нас по кольцу Мебиуса, заводя нас обратно в пещеры, дав нам почувствовать порывы ледяных ветров, холодный поцелуй плейстоцена, и, взяв нас за уши, поворачивает нас на запад, давая возможность увидеть жаркое солнце, пылающее над Атлантидой, подталкивая нас, спотыкающихся, волочащих ноги, в сторону моря, в страны Заката, затонувших чудес и мимо них, к Мексике и ее демонообразным богам, ее богам-черепам, к злобно поглядывающему Уитцилопочтли и страшной змееобразной Коатликуэ, к красным алтарям Теночтитлана, к богу без кожи, ко всем парадоксам жизни в смерти и смерти в жизни; и змея с перьями смеется и трясет дрожащим хвостом, тук-тук; и мы оказываемся перед Черепом, перед Черепом, перед Черепом. Огромный гонг издает звуки, проникающие к нам в мозг из пиренейских лабиринтов, мы пьем кровь быков Альтамиры, мы вальсируем с мамонтами Ляско, слышим бубны шаманов, опускаемся на колени, прикасаемся лбами к камню, мы проходим по воде, мы плачем, мы содрогаемся при отзвуках барабанов атлантов, выбивающих дробь в трех тысячах милях через океан в ярости невосполнимой потери. И солнце поднимается, и свет согревает нас, и Череп улыбается, и объятия открываются, и плоть исчезает, и победа над смертью уже у нас в руках… Но час подходит к концу, брат Миклош удаляется, оставляя нас хлопающими глазами, оцепеневшими от внезапного смятения. Одних, одних, одних… До завтра.
С урока истории мы идем на обед. Яйца, рубленый перец, пиво, темные толстые ломти хлеба. После обеда час индивидуальной медитации. Каждый из нас занимается этим в своей комнате, усиленно пытаясь постичь то, что было запихано в наши мозги. Затем звучит гонг, снова призывающий нас в поля. Жара уже спала, и даже Оливер проявляет некоторую сдержанность. Передвигаемся мы медленно, вычищая курятник, втыкая рассаду, помогаем неутомимым братьям-фермерам, которые проработали почти весь день. Это занимает два часа; здесь все Братство плечом к плечу, за исключением брата Энтони, который остается один в Доме Черепов. (Именно в это время мы и пришли сюда в первый раз.) Наконец нас освобождают от этой каторги. Потные, прокаленные солнцем, мы тащимся в свои комнаты, еще раз совершаем омовение и отдыхаем в одиночестве до ужина.
Затем еще раз едим. Меню традиционное. После ужина помогаем убраться. Ближе к закату мы выходим с братом Энтони и еще с четырьмя-пятью братьями, которые присоединяются к нам почти каждый вечер, к невысокому холму с западной стороны от Дома Черепов: здесь мы выполняем обряд поглощения солнечного дыхания. Для этого нужно принять особую, неудобную позу – что-то среднее между позой лотоса и стартовой стойкой спринтера – и смотреть прямо на красный шар опускающегося светила. В тот момент, когда нам начинает казаться, что мы вот-вот прожжем дырки в сетчатке, нужно закрыть глаза и сосредоточиться на спектре цветов, попадающих к нам от солнечного диска. Нас учат забирать этот спектр внутрь тела, пропускать его через веки и распределять через носоглотку по горлу и груди. Предполагается, что в конечном итоге солнечное излучение сосредоточится в груди и будет производить жизнетворное тепло и свет. Когда мы станем настоящими адептами, мы сможем перемещать полученную энергию в любую область организма, особо нуждающуюся в данный момент в подпитке жизненной силой – в почки или, скажем, в гениталии, поджелудочную железу или еще куда-нибудь. Братья, сидящие рядом с нами на вершине холма, именно такими перемещениями, по-видимому, и занимаются. Практическая польза этой процедуры лежит за пределами моего понимания; с точки зрения науки я никак не могу разглядеть хоть малейшую ее ценность, но поскольку Эли с самого начала не переставал утверждать, что в жизни гораздо больше всего, чем известно науке, и если технология долгожительства здесь опирается на метафорическую и символическую переориентацию метаболизма, ведущую к эмпирическим изменениям в деятельности организма, тогда, возможно, для нас чрезвычайно важно пить дыхание солнца. Братья не показывают нам свои свидетельства о рождении: все это мероприятие, как было сказано, мы должны принимать на веру.
Когда солнце скрывается, мы направляемся в одно из самых обширных общих помещений, чтобы исполнить последнюю обязанность за день: занятие гимнастикой, которое проводит брат Бернард. В «Книге Черепов» сказано, что сохранение гибкости тела играет существенную роль в продлении жизни. Ничего нового в этом вообще-то нет, но методика Братства по поддержанию гибкости наполнена, конечно, особым мистико-космологическим содержанием. Начинаем мы с дыхательных упражнений, значение которых брат Бернард объяснил нам в своей обычной лаконичной манере: это связано с перераспределением чьих-либо отношений с вселенной явлений, чтобы макрокосмос был внутри, а микрокосмос – снаружи. Так я думаю, но надеюсь получить более отчетливую картину по мере продвижения.
Много эзотерических рассуждений связано и с развитием «внутреннего дыхания», но, очевидно, пока считается, что еще не пришло время нам это постигать. Так или иначе, мы садимся и начинаем энергично дышать, выгоняя из легких все шлаки и вдыхая чистый ночной, пригодный для души воздух. После продолжительного периода вдыхания и выдыхания мы переходим к упражнениям на задержку дыхания, вызываемым головокружением, которые приводят нас в приподнятое состояние, а потом – к необычным манипуляциям с перемещением дыхания, когда мы должны научиться направлять его в различные части организма, что во многом напоминает то, чем мы занимались недавно с солнечным светом. Занятие это довольно тяжелое, но гипервентиляция приводит к определенной эйфории: мы ощущаем легкость в голове, оптимизм и без труда убеждаем себя, что значительно продвинулись по дороге к вечной жизни. Наверное, так оно и есть, если кислород – это жизнь, а двуокись углерода – смерть.
Когда брат Бернард решает, что мы надышались до состояния благодати, мы начинаем раскачиваться и перекручиваться. Каждый вечер упражнения разные, как если бы он составлял программу из бесконечного множества вариантов, наработанных за тысячу веков. Сесть, скрестив ноги, пятки в пол, хлопнуть в ладоши над головой, быстро коснуться пола локтями пять раз (ох!). Коснуться левой рукой левого колена, правую руку поднять над головой, глубоко вдохнуть десять раз. Повторить то же с правой рукой на правом колене, левая рука вверху. Теперь высоко поднять руки и, зажмурившись, с шумом бить себя по голове, пока перед глазами не засверкают искры. Встать, руки на бедра, сильно наклониться в сторону, пока туловище не согнется под прямым углом, сначала – влево, потом – вправо. Стоять на одной ноге, колено другой ноги прижать к подбородку. Прыгать как сумасшедшие. И так далее, включая многое из того, для чего мы еще не достигли достаточной гибкости – заложить ноги за голову, вывернуть руки, сделать стойку со скрещенными ногами и тому подобное. Мы выкладываемся полностью, чего никак не хватает, чтобы удовлетворить брата Бернарда: гибкостью своих собственных движений он без слов напоминает нам о великой цели, к которой мы стремимся. Теперь я уже не удивлюсь, если в один прекрасный день узнаю, что для достижения вечной жизни совершенно необходимо овладеть искусством засовывания локтя в рот; если ты не сможешь сделать, то, как ни жестоко, малыш, но придется тебе чахнуть на обочине.
Брат Бернард доводит нас почти до изнеможения.
Сам он проделывает все, чего требует от нас, не пропуская ни единого наклона или изгиба, не выказывая ни малейших признаков напряжения по мере выполнения всех этих трюков. Лучше всех художественная гимнастика идет у Оливера, хуже всех – у Эли, тем не менее Эли занимается со сверхъестественным неуклюжим энтузиазмом, достойным восхищения.
Наконец нас отпускают. Обычно это происходит после примерно полутора часов занятий. Остаток вечера – свободное время, но мы уже не в состоянии воспользоваться свободой: к этому моменту мы готовы упасть в койку и отрубиться, поскольку слишком мало времени остается до рассвета, когда раздастся бодрый стук брата Франца в мою дверь.
Таков наш дневной распорядок. Что все это значит? Молодеем ли мы здесь? Или стареем? Исполнится ли заманчивое обещание «Книги Черепов» в отношении хоть одного из нас? Имеет ли хоть какой-то смысл то, чем мы занимаемся каждый день? Черепа на стенах не дают мне ответов. Улыбки на лицах братьев непроницаемы. Между собой мы ничего не обсуждаем. Меряя шагами свою аскетичную комнату, я слышу, как палеолитический гонг звенит в моем собственном черепе: бом-бом-бом, жди-жди-жди, все увидишь, все увидишь. А Девятое Таинство нависает над всеми нами подобно обнаженному мечу.

29. Тимоти

В тот день, когда мы выскребали бочки куриного помета при девяностоградусной жаре, я решил, что с меня хватит. Шутка затянулась. Тем более каникулы уже почти закончились; мне захотелось убраться отсюда. То же самое я чувствовал уже в первый день появления здесь, но ради Эли удержался от проявления чувств. Теперь я уже не могу больше всего этого выдерживать. Я решил поговорить с ним перед ужином во время отдыха.
Когда мы вернулись с полей, я быстренько ополоснулся и пошел по коридору к комнате Эли. Он был еще в бассейне; я слышал, как течет вода, как он поет низким монотонным голосом. Наконец он вышел, вытираясь полотенцем. Здешняя жизнь пошла ему на пользу: он выглядел сильнее, чем раньше, более мускулистым. Эли окинул меня ледяным взглядом.
– Зачем ты здесь, Тимоти?
– Просто зашел.
– Сейчас время отдыха. Мы должны оставаться в одиночестве.
– Мы всегда должны оставаться в одиночестве, – сказал я, – кроме тех случаев, когда мы с ними. Больше у нас не будет возможности поговорить друг с другом наедине.
– Это, очевидно, часть ритуала.
– Часть игры, – заметил я, – часть той вонючей игры, в которую они играют с нами. Послушай, Эли, ты мне почти как брат. Никто не может мне указывать, когда я могу поговорить с тобой, а когда нет.
– Мой брат гой, – произнес он. Мимолетная улыбка мелькнула и исчезла. – У нас было много времени для разговоров. Теперь нам велено держаться отдельно друг от друга. Тебе надо уйти, Тимоти, пока братья не застали тебя здесь.
– Что же это такое, черт возьми, тюрьма?
– Это монастырь. В любом монастыре есть свои правила, и мы, придя сюда, подчинились этим правилам. – Он вздохнул. – Уйди, пожалуйста, а, Тимоти?
– Как раз об этих правилах я и хотел поговорить, Эли.
– Не я их придумывал. Я не могу освободить тебя ни от одного из них.
– Дай мне сказать. Видишь ли, пока мы остаемся здесь в качестве Вместилища, часы продолжают тикать. Скоро нас хватятся. Наши родные заметят, что от нас давно нет вестей. Кто-нибудь обратит внимание на то, что мы не вернулись в колледж после Пасхи.
– Ну и?..
– Сколько еще нам здесь оставаться, Эли?
– Пока не получим то, что хотим.
– Ты веришь во всю ту чепуху, которую они вам говорят?
– Ты считаешь, все это чепуха, Тимоти?
– Я не увидел и не услышал ничего, что изменило бы мое первоначальное мнение.
– А что ты скажешь насчет братьев? По сколько им, на твой взгляд, лет?
Я пожал плечами:
– Шестьдесят. Семьдесят. Некоторым из них, может быть, и за восемьдесят. Они ведут правильную жизнь, много свежего воздуха и физических упражнений, продуманная диета. Вот они и поддерживают себя в форме.
– Я считаю, что брату Энтони не меньше тысячи лет, – сказал Эли холодным, агрессивным, вызывающим тоном; он как бы призывал меня посмеяться над ним, но я не мог. – Возможно, он еще старше, – продолжал Эли. – То же самое относится к брату Миклошу и брату Францу. Не думаю, что среди них есть хоть один моложе ста пятидесяти или около того.
– Замечательно.
– Чего ты хочешь, Тимоти? Ты хочешь уйти?
– Я думаю над этим.
– Сам или с нами?
– Лучше с вами. Если понадобится, то и сам.
– Мы с Оливером не уйдем. Да и Нед, я думаю, не согласится.
– Тогда придется рассчитывать только на себя.
– Это угроза? – спросил он.
– Это намек.
– Ты знаешь, что будет с остальными, если ты уйдешь.
– Ты всерьез веришь, что братья исполнят свое обещание? – спросил я.
– Мы поклялись оставаться здесь, – сказал Эли. – Они назвали цену, и мы согласились на нее. Я бы не стал недооценивать их способность выполнить обещанное, если мы дадим повод.
– Бред. Это просто кучка маленьких старичков. Если любой за них пойдет за мной, я сломаю его пополам. Одной рукой.
– Может, и сломаешь. Может, и нет. Ты хочешь взять на себя вину за нашу смерть, Тимоти?
– Только не надо этой мелодраматической дребедени. Я – вольная птица. Посмотри на ситуацию с точки зрения экзистенциализма, как ты обычно от нас требуешь: мы сами устраиваем свою судьбу. Эли, мы идем собственной дорогой. Почему я должен быть привязан к вам троим?
– Ты добровольно поклялся.
– Я могу взять клятву обратно.
– Ладно, – бросил он. – Бери. Собирайся и уматывай.
Эли лежал голым, раскинувшись на койке, заставив меня смутиться: никогда я еще не видел его таким решительным, таким непреклонным, таким невероятно собранным. Или в парня бес вселился?
– Ну что, Тимоти? Ты же вольная птица. Никто тебя не держит. К вечеру ты будешь в Финиксе.
– Я не слишком тороплюсь. Я хотел поговорить об этом с вами троими и прийти к взаимопониманию, чтобы никто ни на кого не давил, чтобы вы все согласились…
– Мы согласились прийти сюда, – перебил меня Эли, – и согласились попробовать. В дальнейших дискуссиях нет необходимости. Ты можешь сматываться когда пожелаешь, но не забывай, что ты подвергаешь нас определенному риску.
– Это шантаж.
– Знаю. – Его глаза сверкнули. – Чего ты боишься, Тимоти? Девятого Таинства? Оно тебя страшит? Или тебя беспокоит, что ты вдруг и в самом деле получишь вечную жизнь? Уж не давит ли тебя, парень, экзистенциальный страх? Ты представляешь себя живущим столетие за столетием, прикованным к колесу кармы, не имеющим возможности освободиться? Так что пугает тебя больше, Тимоти: жизнь или смерть?
– Ах ты, педераст.
– Ошибся комнатой, – съязвил Эли. – Выйди по коридору налево и через две двери спроси Неда.
– Я пришел сюда с серьезным делом. Мне не нужны шуточки, угрозы, всякие личные выпады. Я просто хотел узнать, сколько ты, Оливер и Нед собираетесь еще здесь оставаться.
– Мы только что тут появились. Слишком рано говорить об уходе. Теперь ты меня оставишь?
Я вышел. Я ничего не добился, и мы оба это понимали. А Эли еще и кольнул меня в те места, об уязвимости которых я и не подозревал.
За ужином он вел себя так, будто я не говорил ему ни слова.
И что теперь? Сидеть, ждать и думать? Ей-богу, больше я этого не вынесу. Я просто не создан для монастырской жизни – независимо от содержания «Книги Черепов» и всего, что из этого может выйти. Для этого надо таким родиться: самоотречение и налет мазохизма должны содержаться в генах. Я обязан заставить понять это Эли и Оливера. Два психа, два одержимых бессмертием маньяка. Они останутся здесь на десять, на двадцать лет и будут выдергивать сорняки, ломать себе спины этими упражнениями, смотреть на солнце, пока не ослепнут, есть приправленную перцем кашицу и убеждать себя, что это и есть истинный путь к вечной жизни. Эли, которого я всегда считал странноватым и нервным, но в основе своей вполне рациональным, по-моему, определенно свихнулся. Взгляд у него стал стеклянным и неистовым, как и у Оливера: ненормальный, страшный взгляд. В Эли происходят и внутренние перемены. Он набирает силу день ото дня, наращивая не столько мышцы, сколько некую моральную силу, страстность, динамизм: его не собьешь с пути, и он дает понять, что не позволит чему бы то ни было встать между ним и тем, чего он хочет. Для Эли это что-то новенькое. Иногда мне кажется, что он превращается в Оливера – низкорослую, смуглую, волосатую иудейскую копию Оливера.
Оливер, естественно, держит рот на замке и пашет за шестерых, а во время упражнений изгибается кренделем, пытаясь переплюнуть самого брата Бернарда. Даже Нед начинает проникаться верой. Больше от него не слышно шуточек, саркастических замечаний. По утрам мы сидим, слушая, как брат Миклош разматывает клубки запутанной старческой болтовни, произнося, наверное, одно осмысленное предложение из шести, а Нед, как ребенок, которому рассказывают про Санта-Клауса, в волнении кривит физиономию, покрывается потом, грызет ногти, кивает, все заглатывает. Давай дальше, брат Миклош! Атланты – да, кроманьонцы – ну конечно, ацтеки и все прочие – верю, я верю! А потом мы обедаем, в одиночестве медитируем на холодном каменном полу в своих комнатах, выходим и вкалываем на этих долбаных полях. Хватит. Долго я не выдержу. Сегодня я упустил свой шанс, но через денек-другой снова зайду к Эли и посмотрю, можно ли еще призвать его к благоразумию. Хотя не слишком на это надеюсь.
Сейчас Эли уже немного меня пугает. Я очень сожалею о том, что он мне сказал насчет моего страха то ли перед Девятым Таинством, то ли перед вечной жизнью. Очень я хотел бы, чтобы он этого не говорил.

30. Оливер

Во время работы в поле до завтрака со мной произошел небольшой инцидент. Проходя между двух рядков перца, я наступил босой левой ногой на острую пластинку камня, торчавшую на поверхности. Почувствовав, как камень начинает прорезать кожу на подошве, я быстро переместил центр тяжести, слишком быстро. Другая нога не была готова принять на себя всю тяжесть. Правая лодыжка стала подгибаться. Мне оставалось только падать вроде того, как учат на баскетболе, когда тебя круто подрезают и нужно мгновенно сделать выбор между падением и разрывом связок. И вот я хлопнулся прямо на задницу. Совершенно не пострадал, но этот участок поля ночью был сильно полит, и грязь еще не высохла, поэтому я приземлился в вязкое, мокрое место, и когда поднимался, услышал чавкающий, хлюпающий звук. Мои шорты имели ужасный вид: совершенно грязные и мокрые сзади. В общем-то ничего особенного, но все же не очень приятно ощущать прикосновение к коже грязи, пропитавшей ткань. Ко мне семенящей походкой подошел брат Франц, узнать, не случилось ли со мной чего, и я показал ему, что все в порядке, если не считать шорт. Я спросил, нельзя ли вернуться в дом и переодеться, но он ухмыльнулся, покачал головой и сказал, что в этом нет необходимости, – я могу снять шорты, повесить их на дерево, а солнце высушит их за полчаса. Ладно, почему бы и нет? Меня не очень-то смущала мысль, чтобы походить немного голышом, а где еще найдешь более уединенное место, чем здесь, посреди пустыни? Так я вылез из шорт, развесил их на ветке и, отряхнувшись от грязи, снова принялся за сорняки.
Прошло всего минут двадцать как рассвело, но солнце поднималось быстро и припекало все сильнее. Температура, которая по ночам опускалась градусов до сорока-пятидесяти, сейчас быстро миновала семидесятиградусную отметку и поползла еще выше. Я почувствовал тепло на обнаженной коже, с меня потоками полился пот, стекая по спине, ягодицам, ногам, и я сказал себе, что так и должно быть, когда мужчина выходит в поле жарким днем, что очень хорошо работать обнаженным под палящим солнцем, что нет никакого смысла носить на бедрах грубую грязную тряпку, когда можно все с себя снять. Чем больше я об этом думал, тем более бессмысленным мне казалось вообще носить одежду: поскольку погода теплая, а вид твоего тела не оскорбляет взора окружающих, чего ради прикрываться? Нет, конечно, вид многих людей не радует глаз; им лучше, когда они одеты, как мне кажется, или, по крайней мере, мы должны одеваться, если они это делают. Но я был рад вылезти из своих грязных шорт. Что тут такого, когда кругом одни мужики.
И пока я проходил рядок перца, обливаясь потом, собственная нагота навела меня на мысли о тех временах, много лет назад, когда я впервые открыл свое тело и тела других. Наверное, это жара стала катализатором моей памяти, и в голове у меня начали произвольно перемещаться образы, туманное бесформенное облачко воспоминаний. Вдоль ручья в один из палящих июльских дней, когда мне было – сколько мне было? – одиннадцать, да, одиннадцать, как раз в тот год, когда умер отец. Я был с Джимом и Карлом, своими друзьями, единственными по-настоящему близкими друзьями. Карлу уже исполнилось двенадцать лет, Джиму – столько же, сколько и мне, и мы искали собаку Карла, дворнягу, убежавшую в то утро. Мы шли по следу собаки вверх по ручью, как Тарзан, выслеживающий добычу, обнаруживая то пару какашек, то мокрое пятно у ствола дерева, пока не прошли милю, две мили неизвестно куда. Солнце припекало, одежда у нас пропиталась потом, собаку мы вообще не нашли, а вышли к заводи ручья за фермой Мэдденов, где было достаточно глубоко, чтобы купаться. Карл сказал: «Давайте окунемся». «Но мы не взяли плавок», – возразил я, а они стали надо мной смеяться и раздеваться. Конечно, мне приходилось бывать голым перед отцом и братьями, я даже время от времени плавал голым, но я был еще таким благовоспитанным, таким примерным, что фраза насчет плавок вырвалась сама собой. Однако я разделся.
Оставив одежду на берегу, мы пошли по шатким плоским камням к самой глубокой части потока; первым Карл, потом Джим, а за ними и я. Мы прыгнули в воду, поплескались минут двадцать, а затем вышли и сели на берегу, чтобы просохнуть, поскольку полотенец у нас не было. Для меня это ощущение было в новинку: сидеть голым среди голых людей, когда вода не скрывает тела. И мы смотрели друг на друга. Карл, который был на год старше нас с Джимом, уже начал развиваться, яйца у него были побольше, и темные волосы уже проглядывали – у меня тоже имелось немного волос, но, поскольку я был светлым, их не было видно – а он гордился тем, что имел, и лежал вверх животом, выставив на обозрение свое хозяйство. Я поймал его взгляд, направленный на меня, и попытался представить, о чем он думает. Может быть, критически разглядывает мой конец, потому что он такой маленький, в то время как у него самого вполне мужской член? Но, как бы там ни было, хорошо лежать на солнце, прогревающем теплом кожу, подсушивающем ее, покрывая загаром бледный пах. А потом вдруг Джим взвизгнул, с хлопком сомкнул колени и прикрылся рукой. Я оглянулся и увидел Сисси Мэдден, которой, как я думаю, было тогда лет шестнадцать-семнадцать. Она выехала прогулять лошадь. Ее вид запечатлелся у меня в мозгу: пухлая девушка-подросток с длинными рыжими волосами, с большими веснушками, в тесных коричневых шортах, в белой рубашке, из-под которой практически вылезали ее объемистые груди. Она сидела на чалой кобыле с провисшей спиной, смотрела сверху на нас троих и смеялась.
Мы вскочили на ноги – Карл, я, Джим, один, другой, третий – и помчались как дикари, зигзагами, все в разные стороны, отчаянно пытаясь спрятаться в такое место, где Сисси Мэдден не видела бы нашу наготу. Я вспоминаю эту острую потребность, необходимость укрыться от ее взгляда. Но прятаться было почти негде. Единственные деревья находились позади нас, ниже той заводи, где мы плавали, но Сисси именно там и была. А впереди росли лишь низкие кусты и высокая трава, но недостаточно высокая. Мы ничего не соображали. Я пробежал сто, двести ярдов, поранил себе ноги, мчался изо всех сил, а моя маленькая пиписка хлопалась о бедра – я никогда еще не бегал голым и теперь начал понимать, насколько это неудобно – и наконец бросился лицом в траву, свернувшись клубочком, спрятавшись, как устрица. Стыдно было невыносимо. В такой скрюченной позе я оставался минут пятнадцать, пока не услышал голоса и не понял, что Карл с Джимом меня ищут. Я осторожно поднялся на ноги. Они уже оделись, а Сисси не было видно. Мне пришлось возвращаться голым обратно к ручью за своей одеждой – казалось, я прошел несколько миль, и мне было стыдно даже рядом с ними, уже одетыми, в то время как на мне еще ничего не было. Я повернулся к ним спиной, чтобы одеться. Через четыре дня я увидел в кинотеатре Сисси Мэдден, болтавшую в фойе с Джо Фолкнером. Она мне ухмыльнулась и подмигнула, а мне захотелось сквозь землю провалиться. Сисси Мэдден видела мою штуку, сказал я себе, и эти пять слов прокручивались у меня в голове миллион раз во время фильма, и я не замечал даже, что происходило на экране.
Но тот стыд, который я ощутил в одиннадцать лет, это смятение из-за полусформировавшегося пениса скоро прошли. Я подрастал, развивался физически, и у меня больше не было причин стыдиться своего тела. Я помню не одно купание голышом, и никогда я больше не волновался насчет плавок. Иногда с нами ходили даже девчонки, целая компания, четыре девчонки и пять парней, и мы деликатно разоблачались за разными деревьями, девчонки там, ребята здесь, но потом все одновременно бешено мчались к ручью, тряслись и болтались наши принадлежности и их сиськи. А в воде, когда все прыгали вокруг, очень хорошо было видно. Лет в тринадцать-четырнадцать мы иногда уже спаривались в первых неуклюжих опытах совокупления. Я вспоминаю, что так и не мог преодолеть своего изумления по поводу того, что девичьи тела выглядят так, как они выглядят, что у них пусто в нижней части живота, что там ничего нет. И бедра у них шире наших, и ягодицы больше и мягче, как округлые розовые подушки. И сколько бы я ни купался голышом, уже став подростком, я всегда вспоминал, как купался с Карлом и Джимом, а Сисси Мэдден смеялась над моей дурацкой стыдливостью. Особенно в тот раз, когда с нами пошла Билли Мэдден: она была нашего возраста, но очень напоминала свою старшую сестру. Стоя голым рядом с Билли на краю ручья, глядя на веснушки, спускающиеся во впадину между ее полными грудями, на глубокие ямочки на ее обширном заду, я каким-то образом ощутил, что весь стыд той встречи с Сисси теперь отменяется, что сама нагота Билли сравняла счет между мной и девчонками Мэдденов, что все это уже не имеет никакого значения.
Думая обо всем этом, дергая сорняки на грядке с перцем, в то время как мою голую задницу пригревало восходящее солнце, я обратил внимание и на то, что в глубоких закоулках моей памяти ворочаются другие воспоминания, события давних времен, темные и неприятные, полузабытые, о которых не хотелось вспоминать. Целый клубок воспоминаний. О том, как я был голым в другие дни, с другими людьми. Мальчишеские игры, часть из которых вовсе не были невинными. Непрошеные образы ревущим потоком весеннего половодья нахлынули из моего прошлого. Я застыл на месте, меня обдавали волны страха, мышцы напрягались, тело лоснилось от пота. И нечто постыдное произошло со мной. Я ощутил знакомую пульсацию внизу, почувствовал, как он начинает твердеть и подниматься. Я взглянул туда: да, да, так и есть, встает. Я чуть не умер. Мне хотелось броситься лицом на землю. Это было как в тот раз, когда Сисси Мэдден увидела нас во время купания, когда мне пришлось голым возвращаться к ручью, с уже одетым Карлом и Джимом и впервые ощутил по-настоящему, каково быть голым и охваченным стыдом среди тех, кто в одежде. И снова это повторяется: Нед, Эли, Тимоти, все братья в шортах, а на мне ничего, но мне было все равно, пока вдруг это не началось, и я не почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, как по телевидению. Они все будут смотреть на меня, увидят, что я возбудился, будут гадать, что привело меня в это состояние, какие грязные мысли бродят в моей голове.
Куда мне спрятаться? Как прикрыться? Видит ли меня кто-нибудь из них?
Похоже, никто пока не видит. Эли и братья далеко вдоль ряда. Лениво двигающийся Тимоти остался позади. Близко только Нед, футах в пятнадцати за мной. Поскольку я стою к нему спиной, мой срам скрыт от него. Я уже чувствовал, что у меня начинает опускаться: еще немного, и я вернусь в нормальное состояние и смогу как ни в чем не бывало пройти вдоль рядка к тому дереву, где висели шорты. Да. Опустился. Все в порядке. Я повернулся.
Нед, застигнутый врасплох, дернулся, чуть не подскочил, когда я встретился с ним взглядом. Лицо его стало малиновым. Он отвел глаза. И я понял. Мне не надо было смотреть на выпуклость на его шортах, чтобы догадаться, о чем он думал. Минут на пятнадцать или двадцать он отдался полету фантазии, разглядывая мое тело, созерцая мои ягодицы, время от времени выхватывая взглядом и другие прелести. Лелея свои игривые гомосексуальные грезы насчет меня. Что ж, в этом нет ничего неожиданного. Ведь Нед и есть  голубой. Нед всегда  желал меня, хоть ни разу не посмел забросить удочку. А я выставился  перед ним, весь полностью, вводя его в искушение, провоцируя. И все же я был ошеломлен этим выражением неприкрытого вожделения, так недвусмысленно отразившимся на его лице: это потрясло меня. Быть столь желанным для другого мужчины. Быть объектом его томления. И он казался таким оглушенным, обескураженным, когда я прошел мимо него, чтобы забрать свои шорты. Будто его поймали за руку, выявив его подлинные намерения. А какие, скажи ради всего святого, намерения выявил я? Мои намерения торчали передо мной на шесть дюймов. Мы угодили здесь во что-то очень глубокое, мерзкое и сложное. Это страшит меня. Уж не голубые ли позывы Неда проникли в мою голову за счет какой-то телепатии и подняли со дна, памяти ощущения застарелого стыда? Ведь странно, что я возбудился именно в этот момент. Господи Иисусе. Я-то думал, что понимаю себя. Но продолжаю обнаруживать, что ни хрена наверняка не знаю. Даже кто я такой. Какой именно личностью хотел бы стать. Экзистенциальная дилемма, верно, Эли, верно? Выбрать свою собственную судьбу. Мы выражаем свою индивидуальность посредством нашего сексуального Я, правильно? Не думаю. Я не хочу так думать. И все же я не уверен. Солнце припекает спину. Несколько минут у меня был такой стояк, что теперь больно. А Нед тяжело дышит у меня за спиной. И прошлое продолжает во мне свой круговорот. Где сейчас Сисси Мэдден? Где Джим? А Карл? Где Оливер? Где Оливер? О Господи, Оливер, по-моему, очень-очень больной мальчик.

31. Эли

Медитация, по моему убеждению, – стержень всей процедуры. Способность обратиться внутрь себя. Тебе совершенно необходимо делать это, если ты хочешь хоть чего-нибудь добиться. Остальное – упражнения, диета, омовения, полевые работы – все просто набор методов для достижения самодисциплины, для доведения норовистого Эго до уровня контроля, от которого зависит реальное долгожительство. Конечно, если хочешь прожить долго, то тебе помогут многочисленные упражнения, поддержание тела в форме, отказ от нездоровой пищи и т. д. и т. п. Но я считаю ошибкой уделять слишком много внимания этим аспектам повседневной жизни Братства. Гигиена и упражнения могли бы посодействовать увеличению средней продолжительности жизни лет до восьмидесяти – восьмидесяти пяти, но если ты хочешь прожить восемьсот или восемьсот пятьдесят, требуется нечто более необыкновенное. (Или восемь тысяч пятьсот? Восемьдесят пять тысяч?) Требуется полный контроль над функциями организма. И ключ к этому – медитация.
На данном этапе они делают упор на развитие внутренней готовности. Нужно, например, смотреть на заходящее солнце и переводить его тепло и силу в различные части организма – сначала в сердце, потом в детородные органы, в легкие, в селезенку и тому подобное. Я утверждаю, что их интересует не солнечное излучение – это просто метафора, символ – но, скорее всего, стремление сделать так, чтобы мы научились входить в контакт со своим сердцем, детородными органами, селезенкой, чтобы в случае каких-то осложнений в этих органах мы могли бы направить к ним свои душевные силы и сделать все необходимое. И эта возня с черепами, с которыми связана бо́льшая часть медитации – уверен еще одна метафора, предназначенная для того, чтобы обеспечить нас подходящим центром концентрации. Так, чтобы мы могли запечатлеть образ черепа и воспользоваться им в качестве опоры для прыжка внутрь себя. Любой другой символ сработал бы, наверное, не хуже: подсолнечник, гроздь желудей, клевер с четырьмя листьями. Стоит только создать подходящее психическое обрамление, и сгодится все, что угодно. Просто так получилось, что Братство остановилось на символике черепа. Это не так уж и плохо, если разобраться: в черепе есть некая тайна, романтика, какое-то чудо. И вот мы сидим и смотрим на маленький нефритовый медальон-череп брата Энтони, и нам сказано совершать разнообразные метафорические погружения, связанные с отношением смерти к жизни, но на самом деле от нас хотят, чтобы мы научились сосредотачивать всю нашу душевную энергию на единственном объекте. Овладев сосредоточением, мы сможем применять этот вновь приобретенный навык в целях вечного самовосстановления. Вот и весь секрет. Снадобья для продления жизни, здоровая пища, культ солнечного света, молитва и тому подобное – вещи второстепенные; медитация – все. На мой взгляд, это напоминает разновидность йоги, хотя, если Братство имеет столь древнее происхождение, как на то намекает брат Миклош, тогда, пожалуй, точнее будет сказать, что йога является одним из ответвлений культа Дома Черепов.
Нам предстоит долгий путь. Пока проходят предварительные этапы серии подготовительной процедуры, которую братья называют Испытанием. Впереди, как я подозреваю, нас ждет нечто, в значительной степени психологическое или даже психоаналитическое: очищение души от избыточного багажа. Часть этого – неприятное дело Девятого Таинства. До сих пор не знаю, как толковать данное место в «Книге Черепов»: буквально или в переносном, метафорическом смысле. Но я уверен, что в любом случае это связано с изгнанием дурных чувств из Вместилища: мы убиваем одного из козлов отпущения, убиваем по-настоящему или еще как-то, а другой козел отпущения самоустраняется, на самом деле или как-нибудь иначе. Общий же результат таков, что в итоге остаются два новоиспеченных брата, лишенные того трепета перед смертью, который несла в себе дефективная пара.
Кроме очищения группы в целом, мы должны очиститься внутри себя. Вчера вечером после ужина ко мне зашел брат Ксавьер, и я предполагаю, что заходил он и ко всем остальным; он сказал мне, чтобы я приготовился к обряду исповеди. Брат попросил вспомнить всю жизнь, обратив особое внимание на случаи, связанные с виной и стыдом, и быть готовым детально обсудить эти эпизоды, если от меня того потребуют. Как я догадываюсь, вскоре будет организовано что-то вроде группового обсуждения с братом Ксавьером во главе. Внушительный вид у этого человека. Серые глаза, тонкие губы, точеное лицо. Подступиться к нему, что к гранитной глыбе. Когда он проходит по коридорам, мне представляются звуки мрачной надрывной музыки. Идет Великий Инквизитор! Да. Брат Ксавьер – Великий Инквизитор. Ночь и холод, туман и боль. Когда начнется эта Инквизиция? Что я скажу? Какие из своих прегрешений я возложу на алтарь?
Я прихожу к заключению, что цель этого освобождения от бремени – упрощение наших душ через передачу – а как еще сказать? – неврозов, грехов, душевных преград, раздражителей, энграмм, отложений дурной кармы? Мы должны урезать себя, сократить. Кости и плоть мы сохраним, но дух должен быть обструган. Мы должны стремиться к некоему успокоению, в котором не будет места для конфликтов, не будет причин для стрессов. Избегать всего, что идет вопреки воле, и, если необходимо, изменить направление воли. Действие без усилий – вот в чем суть. Растрата энергии не позволяется: борьба укорачивает жизнь. Ладно, посмотрим. Внутри меня много мусора, как и у всех. Психическая клизма, возможно, не такая уж и плохая штука.
Что я скажу тебе, брат Ксавьер?

32. Нед

Обозри жизнь свою, объявляет таинственный, слегка напоминающий рептилию брат Ксавьер, без стука входящий в мою келью, сопровождаемый легким шуршанием чешуи о камень. Обозри жизнь свою, воскреси в памяти грехи своего прошлого, приготовься к исповеди. «Согласен!» – восклицает развращенный мальчик из хора, Нед. «Согласен, брат Ксавьер!» – фыркает падший папист. Это как раз ему по нраву. Обряд исповеди – нечто, доступное его разумению: это сидит у него в генах, въелось в его кости и яйца, это чрезвычайно естественно для него. Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa. В то время как остальные трое – дерганый иудей и пара протестантских бычков – чужаки в будке истины. Нет, я думаю, у протестантов тоже есть обычай исповедоваться, поскольку они в глубине души католики, но они всегда врут своим пастырям. Говорю это со слов матери, которая считает, что мясо англиканцев не годится даже на корм свиньям. «Но, матушка, – сказал тогда я, – ведь свиньи не едят мяса». «Если бы и ели, – ответила она, – они не тронули бы ни кусочка англиканина! Они нарушают все заповеди и врут своим священникам». И размашисто осеняет себя крестом. Четыре глухих удара. Ом мани падме хум!
Нед послушный. Нед – хороший маленький гомосек. Брат Ксавьер говорит ему Слово, и Нед с ходу начинает раскручивать свое бездарное прошлое, так что может излить его без остатка при подходящем случае. Каковы были мои грехи? Где я переступил черту? Скажи мне, Недди-малыш, имел ли ты других богов, до Него? Нет, сэр, если честно, то я не могу этого утверждать. Сотворял ли ты себе кумиров? Ну… может, и делал наброски в самых общих чертах, но ведь мы не так уж строго относимся к этой заповеди, сэр? Мы же не какие-нибудь там кровожадные мусульмане, правда, сэр? Благодарю, сэр. Дальше: употреблял ли ты имя Господа всуе? Боже упаси, брат Ксавьер, неужели я на это способен? Очень хорошо, Нед, а помнишь ли ты о воскресном дне и посвящаешь ли его Богу? К стыду своему, честный юноша отвечает, что иногда не чтил воскресенья. Иногда? Черт возьми, да он осквернил больше воскресных дней, чем какой-нибудь турок! Впрочем, грех этот простителен, он незначителен. Ego absolve te, сын мой. А чтил ли ты отца своего и мать свою? Да, сэр, я чтил их на свой манер. Убивал ли ты? Я не убивал. Виновен ли ты в грехе прелюбодеяния? Насколько мне известно, отец, невиновен. Крал ли ты? Нет, сэр, не крал, во всяком случае, ничего особенного. Не приносил я и ложного свидетельства против ближнего своего. А не желал ли ты дом ближнего своего, жену ближнего своего, слугу ближнего своего или его рабыню, его быка или его задницу или еще что-нибудь из того, что есть у ближнего твоего? Как вам сказать, cэp, я допускаю, что насчет задницы ближнего моего положение у меня шаткое, но в остальном… но в остальном я стараюсь, как могу, cэp, помнить, что грешным пришел в этот мир, не забывать все, что против нас всех с самого начала, держать в уме, что с грехопадением Адама согрешили все мы, но я все-таки считаю себя сравнительно чистым и добрым. До совершенства далеко, конечно. Погоди, сын мой, в чем же ты все-таки собираешься исповедоваться? В общем, святой отец – confiteor, Confiteor , кулак ударяется о грудь юноши с достойным восхищения рвением, бум-бум-бум-бум. Ом! Мани! Падме! Хум!  – моя вина, мой наиболее прискорбный поступок… Так вот, однажды в воскресенье после мессы я пошел с Сэнди Долевом подглядывать, как его сестра переодевается, и я увидел ее обнаженные груди, святой отец. Они были такие маленькие, округлые, с небольшими розовыми сосками, а в нижней части живота у нее был такой волосатый черный холмик, нечто, чего я раньше никогда не видел, а потом она повернулась спиной к окну, и я разглядел ее задок, святой отец, две самые хорошенькие пухленькие беленькие пышечки, какие я только мог представить, с двумя такими хорошенькими ямочками сверху, а посередине проходила такая восхитительная затененная расщелина, которая… что вы сказали, святой отец? Я могу переходить к чему-то другому? Ладно, тогда признаюсь, что и в других отношениях сбивал Сэнди с пути истинного, что я погряз с ним в грехах телесных, грехах, противных Богу и природе, что в возрасте одиннадцати лет, когда мы с ним спали в одной кровати, поскольку его мать была на сносях и некому было присмотреть за ним, я достал из-под своей подушки пузырек вазелина, взял оттуда добрую дозу и самым распутным образом нанес смазку на его половой орган, приговаривая, чтобы он не боялся, что Бог не увидит нас в темноте да еще под одеялами, а потом я… а потом он… а потом мы… а потом мы…
Итак, по велению брата Ксавьера я ковырялся в своем развратном прошлом и выкопал оттуда немало смердящего мусора, с тем чтобы лучшие образчики продемонстрировать на исповедальных сеансах, которые, как я предполагал, последуют. Но братья мыслят не настолько прямолинейно. В нашу повседневную рутину должны были внести некоторое разнообразие, хотя к этому не имел отношения ни брат Ксавьер, ни какие-либо исповедальные аспекты. Вероятно, это переносится на более отдаленный срок. Новый обряд связан с сексом, причем – Будда помилуй! – с обоеполым! Эти братья, насколько я теперь понимаю, представляют собой каких-то китайцев под обманчиво европейской внешностью, поскольку они обучают нас в данный момент ничему иному, как дао  любви.
Они это так не называют. Не говорят они, впрочем, и об инь  и ян . Но я знаком с восточной эротикой и знаю древнее духовное значение тех сексуальных упражнений, тесно связанных с занятиями по развитию тела и духа, которыми мы уже занимались. Полный контроль, владение всеми функциями организма – вот в чем цель всего этого.
Темноволосые женщины в коротких белых одеяниях, что нам попадались в Доме Черепов, являются жрицами любви, священными шлюхами, которые обслуживают братьев и, выполняя роль вместилищ для Вместилищ, теперь посвящают нас в заветные вагинальные таинства. Время, ранее используемое для отдыха после дневных занятий, теперь стало часом трансцендентальной случки. Никто нас не предупреждал. В тот день, когда это началось, я вернулся с поля, омылся и растянулся на койке, как вдруг в обычной для этих мест манере, без стука, дверь моя распахнулась и вошел Леон, брат-лекарь, в сопровождении трех девиц в белом. Я был голым, но не счел обязанным скрывать свои интимные места от тех, кто явился без приглашения, и вскоре мне дали понять, что вообще нет никакого смысла прикрываться.
Женщины выстроились вдоль стены. Я впервые имел возможность разглядеть их поближе. Они могли показаться сестрами: все небольшого роста, стройные, прекрасно сложены, со смуглой кожей, крупными носами, большими влажными темными глазами, полными губами. Они чем-то напоминали мне девушек с росписей минойской эпохи, хотя могли быть и американскими индианками: в любом случае вид они определенно имели экзотический. Волосы цвета воронова крыла, тяжелые груди. Возраст – где-то между двадцатью и сорока. Они стояли подобно статуям.
Брат Леон произнес краткую речь. Он сообщил, что для кандидатов очень важно изучить искусство владения сексуальными порывами. Излить семя – значит немного умереть. Все точно, брат Леон! Давно известное выражение: кончить – умереть. «Мы не должны, – продолжал он, – подавлять позыв к сексу, но зато мы должны поставить его под контроль и обернуть его себе на пользу». Следовательно, сношение похвально, но семяизвержение должно осудить. Я пытался припомнить, где мне все это уже попадалось, и наконец вспомнил: да это же даосизм в чистом виде. Соединение инь и ян, влагалища и члена гармонично и необходимо для благополучия Вселенной, но расточение чинг , семени, ведет к саморазрушению. Необходимо стремиться к сохранению чинг , к повышению его запасов и так далее. Как ни странно, брат Леон, ты не похож на китайца! Кто у кого, хотелось бы знать, заимствует теории? Или даосы и Братство независимо друг от друга пришли к одному и тому же?
Брат Леон закончил небольшое вступительное слово и что-то сказал девушкам на языке, которого я не понял. (После я говорил об этом с Эли, но он тоже не смог точно определить язык. Он лишь предположил, что это ацтекский или майя.) Короткие белые одежды тут же оказались сброшенными, и передо мной предстали в чем мать родила три представительницы инь , готовые к услугам. Каким бы паршивым гомосеком я ни был, я все же оказался способен оценить их в эстетическом плане. Девицы были потрясающие: тяжелые, лишь слегка обвисшие груди, плоские животы, твердые ягодицы, широкие бедра. Никаких шрамов от аппендицита, ни малейших следов беременности. Брат Леон подал неразборчивую отрывистую команду, и ближайшая от двери жрица сразу же улеглась на холодный каменный пол, слегка согнув и раздвинув колени. Повернувшись теперь ко мне, брат Леон позволил себе слегка улыбнуться и сделал жест кончиками пальцев. Казалось, он говорит: «Вперед, парень, действуй».
Ангелочек Нед пребывает в замешательстве. Он хватает ртом воздух, пытаясь найти какие-то слова. Что теперь? Ты не понимаешь, брат Леон, горькую истину того, что я отношусь к тем, кого называют гомосексуалистом, однополым, голубым, гомосеком, инвертом, извращенцем, содомитом: я должен открыть, что склонен к сексу с обратной стороны. Но я ничего этого не сказал, а брат Леон повторил свой жест, уже не так дружелюбно. Какого черта, в конце концов, ведь на самом деле я всегда был бисексуалом с гомосексуальными наклонностями и при случае собирался занять место священника. Поскольку, по всей видимости, от этого зависит жизнь вечная, и нужно пройти испытание. И я направился к раздвинутым бедрам.
С напускным рвением я всадил свой меч в ожидавшую того девицу. Что дальше? Сохрани свой чинг, сказал я себе, сохрани свой чинг. Я двигался медленными степенными толчками, в то время как брат Леон инструктировал меня с флангов, подсказывая, что ритмы Вселенной требуют доведения моей партнерши до оргазма, а мне следует приложить все усилия, чтобы до этого не дойти. Очень хорошо. Восхищаясь с каждым дюймом исполнением собственной партии, я вызвал у своей духовной наложницы должные судороги и стоны, оставаясь в отдалении, отстраненным, полностью отключившись от шалостей своего инструмента. Когда миновал священный миг, моя удовлетворенная партнерша выселила меня ловким, искусным движением таза, и я обнаружил, что жрица под вторым номером укладывается на пол, принимая положение для приема. Замечательно, жеребец-производитель к вашим услугам. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Вздох. Стон. Вой. С безошибочностью хирурга я хладнокровно довел ее до экстаза, сопровождаемый одобрительным комментарием брата Леона откуда-то из-за моего левого плеча. Снова движение тазом и смена партнерши: еще одна темная зияющая йони дожидается моего блестящего, негнущегося жезла. Господи, помоги! Я начинаю ощущать себя, как тот раввин, которому врач сказал, что он помрет, если не будет съедать по фунту свинины в день. Но старый бесшабашный Нед довел дело до конца. Брат Леон сказал, что на этот раз я могу позволить себе кончить. К этому моменту меня уже начинали угнетать ограничения, и возможность ослабить железный самоконтроль принесла мне некоторое облегчение.
Таким образом, наше испытание входит в новую, более сложную фазу. Жрицы навещают нас каждый вечер. Предполагаю, что для жеребцов вроде Тимоти и Оливера это неожиданный подарок судьбы, ничем не омрачаемое удовольствие, хотя и не обязательно: то, что предлагается выполнять здесь, не так просто, как доброе порево от души, доставляющее им радость! Скорее, это напряженное, требующее полной отдачи упражнение в высочайшем самоконтроле, который, возможно, полностью лишает их всякого удовольствия от этого занятия. Но это их проблемы. Моя в другом. Бедный старина Нед, на его долю за эту неделю выпало больше гетеросексуального секса, чем за последние пять лет. Впрочем, надо отдать ему должное: он делает все, что просят, и ни разу не пожаловался. Хотя это – постоянная борьба. Матерь Божья, в самых кошмарных видениях после дозы я и представить себе не мог, что путь к бессмертию для меня пролегает через такое количество женских тел!

33. Эли

Прошлой ночью в темноте мне в голову впервые пришла мысль о том, что мне следует предложить себя для выполнения пункта о самоубийстве из Девятого Таинства. Мимолетное отчаяние мелькнуло и исчезло, но стоит над этим поразмыслить при ярком свете. Меня явно терзает вся эта история с сексом. И полная неудача в попытках освоить предложенную технику. Провал за провалом, как я могу удержать себя? Мне предоставляют красивых женщин, говорят, чтобы я овладел двумя или тремя из них подряд – ах ты, шмендрик, шмендрик, шмендрик!  Полностью повторяется та история с Марго. Я воспламеняюсь, меня охватывает страсть, то есть происходит обратное тому, что должно быть. Ни разу не удалось мне обуздать себя настолько, чтобы справиться со всеми тремя. Кажется, это вообще выше человеческих сил, во всяком случае для меня. Хотя и то долгожительство, о котором мы здесь говорим, тоже превышает человеческие возможности. Необходимо преодолеть в себе человеческое, стать в буквальном смысле нечеловеком, нелюдью, если хочешь победить смерть. Но если я неспособен управлять даже предательским поведением своего члена, как я могу надеяться контролировать метаболизм, мысленными усилиями преобразовывать органическое разложение, добиться какого-то овладения процессами организма на клеточном уровне, то есть освоить то, что должны уметь здешние братья? Я не могу. Я вижу надвигающееся крушение надежд. Брат Леон и брат Бернард сказали, что обеспечат меня специальной подготовкой, покажут некоторые полезные приемы снижения возбуждения, но я не очень-то в это верю. Проблема имеет слишком глубокие корни в самой сущности Эли, слишком поздно что-то менять, а я останусь тем, кто есть. Я взгромождаюсь на этих податливых ацтекских жриц, и хоть в голове у меня так и крутятся мысли насчет удержания семени, мое тело пускается вскачь, и я взрываюсь от страсти, а страсть – именно то, что должно быть обуздано, если кто-то собирается пережить Испытание. Неудача здесь означает крах всего; я остаюсь на обочине и теряю бессмертие; поэтому мне лучше уничтожить себя самого сейчас, поскольку кто-то должен это сделать и освободить таким образом путь всем остальным. Так я думал по крайней мере вчера ночью. Думал я и о том, что вторым, кто непременно потерпит неудачу, будет Тимоти, поскольку он не может или не хочет проникнуться должным душевным состоянием; ведь он раб своего презрения и настолько высокомерно относится к Братству и его обрядам, что вряд ли станет сдерживать свое нетерпение. Поэтому он никогда не освоит даже основы тех или иных дисциплин. Мы занимаемся медитацией; он лишь наблюдает. Существует реальная опасность, что через несколько дней он просто уйдет отсюда, и это, конечно, будет крушением всего из-за нарушения равновесия Вместилища. Исходя из этого, я мысленно предназначаю Тимоти для выполнения второй части Девятого Таинства: он вполне может выиграть то, что предлагает Братство, но пусть лучше проиграет, пусть он будет убит ради остальных.
Прошлой ночью, когда я тоскливо лежал, не смыкая глаз, я подумал, что могу немедленно привести ход событий к желаемой развязке: украсть на кухне нож, прирезать Тимоти во сне, а потом покончить с собой. Таким образом, Девятое Таинство будет выполнено, а Нед и Оливер получат путевки в бессмертие. Я даже сел на койке. Но в кульминационный момент остановился, чтобы спросить себя: а правильно ли то, что я собираюсь сотворить? Возможно, в процедуре разворачивающегося ритуала для Девятого Таинства существует определенное место, но на более поздней стадии. Возможно, я все испорчу, если сделаю это сейчас по своей инициативе, не дожидаясь знака братьев. Если преждевременная жертва будет бесполезной, то лучше этого не делать. Поэтому я остался в постели, и порыв прошел. Сегодня утром, хоть состояние у меня и подавленное, я не имею ни малейшего желания расставаться с жизнью. У меня самые мрачные предчувствия насчет своей судьбы, меня приводят в смятение многочисленные проявления собственной вопиющей неполноценности, но я все равно хочу жить как можно дольше. Перспективы достижения долгожительства братьев кажутся совсем призрачными, хотя я не думаю, что кто-нибудь из нас добьется этого. Я думаю, что Вместилище распадается на куски.

34. Оливер

В середине дня, когда мы возвращались после занятия с братом Миклошем, в коридоре нас перехватил брат Ксавьер. «Зайдите, пожалуйста, после обеда ко мне, в зал Трех Масок», – сказал он и величаво удалился по своим делам. Есть что-то отталкивающее в этом человеке, что-то леденящее: он единственный из братьев, с кем я предпочел бы не встречаться. Безжизненный взгляд, безжизненный голос. Как бы там ни было, я предположил, что пришло время сеанса исповеди, о котором брат Ксавьер предупреждал нас неделю назад, и не ошибся. Впрочем, все выглядело не так, как я ожидал. Мне казалось, что это будет проходить на манер диспута по группам: Нед, Эли, Тимоти, я и, возможно, двое-трое братьев сядут кружком, а кандидаты будут по очереди вставать и выворачивать душу перед всей честной компанией, после чего мы прокомментируем услышанное, попытаемся растолковать с позиций собственного жизненного опыта и тому подобное. Все было не так. Брат Ксавьер сказал, что мы будем исповедниками друг у друга в серии бесед с глазу на глаз.
– В течение прошедшей недели, – сообщил он, – вы вспоминали свою жизнь, извлекали на поверхность свои самые темные тайны. У каждого из вас в душе есть по меньшей мере один эпизод, который вы держите под замком и уверены, что никогда не поделитесь им ни с одним человеком. Именно на этом критическом эпизоде, и ни на чем другом, вы должны сосредоточить свою работу.
Он требовал от нас выявить и выделить самое неприятное, самое постыдное происшествие в жизни, а потом открыть его, чтобы очиститься от этого дурного багажа. Брат Ксавьер положил свой медальон на пол и покрутил его, чтобы определить, кто кому будет исповедоваться. Тимоти – мне; я – Эли; Эли – Неду; Нед – Тимоти. Но цепочка замкнулась на нас четверых, без посторонних. В намерения брата Ксавьера не входило сделать наши самые сокровенные страхи всеобщим достоянием. Не предполагалось, что мы расскажем ему или кому-нибудь еще о том, что узнаем друг от друга во время этих исповедей. Каждый из членов Вместилища станет хранителем чьей-то тайны, но, по словам брата Ксавьера, то, в чем мы признаемся, не пойдет дальше исповедника. Речь идет об очищении, освобождении от бремени, а не о выяснении каких-то сведений.
С тем чтобы мы не загрязняли чистую атмосферу Дома Черепов, выпуская на волю слишком много отрицательных эмоций зараз, брат Ксавьер установил, что в день будет проводиться только одна исповедь. И снова вращение медальона определило последовательность. Сегодня, перед сном, Нед пойдет к Тимоти. Завтра Тимоти придет ко мне; на следующий день после этого я нанесу визит Эли; на четвертый день Эли замкнет круг, исповедовавшись перед Недом.
Такой порядок дал мне почти два с половиной дня, чтобы решить, какую историю я буду рассказывать Эли. Нет, конечно, я знал, что именно мне следует рассказать. Это было очевидным. Но пришлось отбросить две или три хиловатых замены и несколько неуклюжих отговорок для сокрытия нужного выбора. Как только какие-то варианты приходили на ум, я их тут же отвергал. У меня оставалась только одна возможность, одна точка, в которой сосредоточились стыд и чувство вины. Я не знал, удастся ли мне выдержать боль, рассказывая об этом, но это было именно то, что нужно открыть, и я в глубине души надеялся, что в момент рассказа боль уйдет, хотя и сильно сомневался. Я говорил себе, что буду волноваться на этот счет, когда подойдет время. А потом я постарался вообще выбросить из головы проблему исповеди. Полагаю, это один из примеров подавления. К вечеру мне удалось полностью забыть о затее брата Ксавьера. Но посреди ночи я проснулся в холодном поту: мне привиделось, будто я во всем признался Эли.

35. Тимоти

Подмигивая и ухмыляясь, пританцовывающей походкой вошел Нед. Он всегда выделывает все эти бабские штучки, когда чувствует себя не в своей тарелке.
– Молю о прощении, святой отец, поскольку грешен, – произнес он нараспев.
Слегка шаркнул ножкой. Он был взволнован, и я понял, что это из-за исповеди. В конце концов в нем снова взыграл старый иезуит. Он хотел открыть душу, а я буду объектом его излияний. Мне вдруг стало тошно при мысли о том, что придется сидеть и выслушивать какую-нибудь грязную историю из его однополой жизни. Какого черта я должен выслушивать его мерзкие откровения? Да и кто я вообще такой, чтобы исповедовать Неда?
– Ты действительно собираешься открыть мне страшную тайну своей жизни? – спросил я.
На его лице отразилось удивление.
– Конечно.
– А ты должен это делать?
– Должен ли я? Тимоти, ведь этого от нас ожидают . Да я и хочу этого. – Да, Нед определенно этого хотел. Он весь дрожал, дергался, покраснел. – Ты что, Тимоти, неужели тебя не интересует моя личная жизнь?
– Нет.
– Да ладно тебе. Пусть ничто человеческое не будет тебе чуждо.
– Не хочу. Мне этого не нужно.
– Плохо. Потому что я должен это рассказать. Брат Ксавьер говорит, что освобождение от грехов – необходимое условие для продления моего земного бытия, и поэтому я собираюсь проветриться. Я собираюсь проветриться .
– Если тебе надо, – покорился я судьбе.
– Устраивайся поудобней, Тимоти. Пошире открой уши. Тебе не остается ничего другого, как слушать.
И я выслушал его. Нед в душе эксгибиционист, как и многие ему подобные. Он хочет купаться в саморазоблачении, самообвинении. Рассказывал он свою историю очень профессионально, очерчивая детали, как и должно писателю, на роль которого он претендует, выделяя одно, затушевывая другое. То, что он поведал, примерно соответствовало моим ожиданиям: довольно гнусная фантазия на голубую тему.
– Случилось это, – начал Нед, – еще до того, как мы с тобой познакомились, осенью на первом курсе, когда мне еще не было восемнадцати. Я снимал квартиру с двумя другими парнями за пределами кампуса.
Как и следовало ожидать, они оба были гомосеками. Собственно говоря, квартира принадлежала им: Нед поселился у них после экзаменов в середине семестра. Парни лет на восемь-десять старше Неда, уже долго жили вместе в некоем подобии однополого брака. Один из них был грубоватым, мужественным, играющим первую скрипку ассистентом профессора по французской литературе. Вдобавок он занимался спортом и увлекался альпинизмом. Второй же представлял собой классический образец пассивного и был хрупким и эфемерным, почти женственным, бестелесным застенчивым поэтом, по большей части остававшимся дома. Он занимался хозяйством, поливал цветы и, как можно предположить, вышивал и вязал.
В общем, эта парочка жила-поживала спокойно и счастливо, пока однажды они не познакомились с Недом в каком-то баре и выяснили, что ему не нравится то место, где он живет. Они пригласили его переселиться к ним. Предполагалось, что речь идет исключительно о жилье: у Неда будет отдельная комната, он будет вносить свою долю за квартиру и на продукты, и никаких половых отношений ни с кем из соседей иметь не будет, тем более что они хранили верность друг другу. Месяца два это соглашение соблюдалось. Но верность среди голубых, как я полагаю, вряд ли сильнее аналогичного чувства среди гетеросексуалов, и присутствие Неда в доме стало раздражающим фактором, что вполне соответствовало ситуации, когда рядом с обычной семейной парой обитает ладненькая телка годков восемнадцати.
– Вольно или невольно, – продолжал Нед, – я подливал масла в огонь искушения. Я расхаживал по квартире голым, заигрывал с ними, расточал невинные ласки.
Напряжение росло, и произошло неизбежное. Однажды любовники из-за чего-то поссорились – может быть, и из-за Неда, он не знал точно – и «муж» ушел, хлопнув дверью. «Жена», весь в растрепанных чувствах, пришел к Неду за утешением. Нед и утешил «ее» в постели. Потом они терзались угрызениями совести, что не помешало им повторить все несколько дней спустя, а потом уже Нед и этот поэт по имени Джулиан стали заниматься этим регулярно. А тем временем другой, по имени Оливер – любопытно, не правда ли, еще один Оливер? – по всей видимости, не подозревавший о том, что было между Недом и Джулианом, тоже начал подкатываться к Неду, и вскоре они также разделили ложе. И так в течение нескольких недель Нед крутил с обоими по отдельности.
– Это было забавно, – сказал он, – щекотало нервы: все эти тайные встречи, мелкое вранье, страх, что кто-нибудь из них застукает меня с его сожителем.
Сложности были неизбежны. Оба голубых влюбились в Неда. Каждый из них решил порвать со своим партнером и жить только с Недом. Перетягивание каната. Нед получил предложения от обеих сторон.
– Я не знал, как из этого выпутываться, – вздохнул Нед. – К этому времени Оливер уже догадывался, что у меня что-то с Джулианом, а Джулиан знал про Оливера, хотя до открытых обвинений дело еще не дошло. Если бы пришлось выбирать между ними, то я немного больше склонялся в пользу Джулиана, но не хотел, чтобы последнее слово оставалось за мной.
Себя Нед обрисовал наивным, невинным дитятей, угодившим в треугольник, к появлению которого он не имел никакого отношения. Беспомощный, неопытный, подвергающийся страстным домогательствам Оливера и Джулиана, и так далее и тому подобное. Но на деле всплывало еще что-то, выражавшееся не в словах, а в ухмылочках, в изгибе бровей и других безмолвных знаках, сопровождавших рассказ. В любой момент Нед мог действовать примерно в шести уровнях, и когда он начинает расписывать, какой он наивный и невинный, ты знаешь, что он тебе врет. За внешней же стороной этой истории я увидел коварного, плетущего интриги Неда, водящего за нос эту злосчастную парочку просто для развлечения, вставая между ними, искушая и соблазняя их по очереди, вынуждая их к соперничеству за его благосклонность.
– Развязка наступила как-то в мае, на уикенд, – сказал он, – когда Оливер пригласил меня в альпинистский поход в Нью-Гемпшир, оставив Джулиана за бортом. Оливер объяснил, что нам многое нужно обсудить, а чистый горный воздух лучше всего способствует такому разговору.
Нед согласился, что вызвало у Джулиана истерику. «Если ты поедешь, – всхлипывал он, – я убью себя». Неду был неприятен такой эмоциональный шантаж, и он просто сказал, чтобы Джулиан успокоился – ведь речь идет всего лишь об уикенде, совсем небольшом сроке, а в воскресенье вечером он вернется. Джулиан продолжал все в том же духе, твердя о самоубийстве. Не обращая на него внимания, Нед и Оливер собирались в поход. «Ты никогда больше не увидишь меня живым», – визжал Джулиан. Рассказывая мне это, Нед презрительно и правдоподобно сымитировал затравленный вопль Джулиана.
– Я опасался, что Джулиан мог угрожать вполне серьезно, – продолжал Нед. – С другой стороны, я знал, что было бы ошибкой подыгрывать таким вспышкам истерики. А еще в глубине души мне было лестно чувствовать себя настолько значительным в чьих-то глазах, что речь зашла даже о самоубийстве.
Оливер сказал, чтобы Нед не волновался насчет Джулиана («Она просто впала в мелодраму») – и в пятницу они отправились в Нью-Гемпшир.
В субботу вечером они оказались на склоне какой-то большой горы на высоте четырех тысяч футов. Оливер выбрал именно этот момент, чтобы взять быка за рога. Давай жить вместе, сказал он, будь моим любимым, и мы испытаем всевозможные удовольствия. Хватит ходить вокруг да около: он требовал немедленного и окончательного решения. Выбирай между мной и Джулианом, сказал он, причем выбирай быстро.
– К этому времени я решил, что не очень-то высоко ставлю Оливера, поскольку он старался по большей части быть неистовым и напористым, выступая в роли эдакого голубого Хемингуэя, – сообщил Нед. – А что касается Джулиана, то хоть я и находил его привлекательным, он мне казался слишком зависимым и слабым, обвивающим тебя как лоза. Кроме того, кого бы я ни выбрал, я не сомневался, что придется выдержать натиск пострадавшей стороны – с бурными сценами, угрозами, потасовками и всем, что в таких случаях бывает.
Итак, Нед деликатно объяснил, что не желает быть причиной разрыва между Оливером и Джулианом, чьи интересы он уважает превыше всего, и вместо этого он просто съедет от них. Тогда Оливер принялся обвинять Неда в том, что он оказывает предпочтение Джулиану и тайно плетет вместе с ним козни, чтобы выжить его, Оливера. Разговор перешел на высокие тона и утратил всякое разумное содержание, сопровождаясь всевозможными взаимными упреками и опровержениями, и Оливер наконец сказал: «Я не смогу жить без тебя, Нед. Обещай, что предпочтешь меня Джулиану, прямо сейчас пообещай, или я прыгну в пропасть».
Когда Нед дошел до этого момента, глаза у него вспыхнули странным блеском, каким-то дьявольским огнем. Он явно любовался собой, подпав под чары собственного красноречия. До некоторой степени это касалось и меня.
– Меня уже утомили эти угрозы самоубийства. Тоскливо выслушивать, когда все твои поступки диктуются чьими-то настойчивыми утверждениями. «Так ты что, – сказал я тогда Оливеру, – тоже решил отколоть этот же номер? Ладно, хрен с тобой. Давай, прыгай тогда. Плевать я хотел». Я предполагал, что Оливер блефует, как обычно делают в подобных случаях. Оливер не блефовал. Он мне не ответил, он даже не стал раздумывать, а просто шагнул с уступа. Я видел, как он завис в воздухе, глядя на меня, мне показалось, секунд на десять. Лицо у него было спокойным и умиротворенным. Потом он пролетел две тысячи футов, ударился о выступ, подскочил, как тряпичная кукла, и уже падал до самого дна расщелины. Все произошло так быстро, что я даже не успел ничего сообразить. Угроза, мой раздраженный резкий ответ, прыжок – раз, два, три. Потом стало доходить. Я весь затрясся. Я орал как сумасшедший.
По словам Неда, он тогда всерьез подумал о том, чтобы тоже прыгнуть, потом все-таки взял себя в руки и направился вниз по горной тропинке. Без помощи Оливера ему пришлось нелегко. Спуск занял несколько часов, и когда он добрался до места, было уже темно. Нед не имел представления, где искать тело Оливера, поблизости не было ни полицейских, ни телефона, поэтому ему пришлось идти полторы мили до шоссе, а потом на попутках добираться до колледжа. (Поскольку тогда он еще не умел водить, ему пришлось бросить машину Оливера.)
– Всю дорогу я был в совершенно паническом состоянии, – рассказывал Нед. – Те, кто меня подвозил, думали, что я болен, а один даже хотел отвезти меня в больницу. В голове крутилась только одна мысль: я виноват, виноват, виноват-виноват-виноват. Я убил Оливера. Я ощущал такую же вину в его смерти, как если бы сам его толкнул.
Как и до этого, слова Неда говорили мне об одном, а выражение его лица – о другом.
– Вину, – громко повторил он, однако каким-то телепатическим чувством я улавливал в его голосе удовлетворение. 
– Ответственность за смерть Оливера, – сказал он, а за этими словами слышалось: «волнение из-за того, что кто-то лишил себя жизни из любви ко мне ».
– Панику, – произнес он, молча похваставшись при этом: «восхищение таким успехом в управлении людьми ».
Он продолжал:
– Я старался убедить себя, что в этом не было моей ошибки, не было никаких причин считать, что Оливер говорил серьезно. Но не это помогало. Оливер был гомосексуалистом, а они – люди неуравновешенные, по определению, верно? Верно. И раз Оливер сказал, что прыгнет, не надо было его подначивать, потому что ему только этого и надо было, чтобы шагнуть вниз.
Словами Нед говорил: «Я был невинен и глуп», но за ними слышалось: «Я был подлым убийцей ». Он продолжал:
– Потом я стал думать, что сказать Джулиану. Ведь я вошел в их дом, я заигрывал с обоими, пока не добился, чего хотел, я встал между ними, и вот, в результате, явился причиной смерти Оливера. А Джулиан остается один, и что мне с ним делать? Предложить себя взамен Оливера? Навек взять на себя заботы о бедном Джулиане? О, это было мукой, страшной мукой.
Я добрался до квартиры часа в четыре утра, и рука у меня так дрожала, что я еле вставил ключ в замок. Я приготовил примерно восемь вариантов ответов для Джулиана, всевозможные объяснения, оправдания. Но оказалось, что ни одно из них мне не понадобилось.
– Джулиан сбежал с дворником, – предположил я.
– Джулиан перерезал себе вены сразу же после того, как мы уехали. Я обнаружил его в ванной. Он был мертв уже более суток. Ты понимаешь, Тимоти, что я убил их обоих? Понимаешь? Они любили меня, а я их погубил. И с тех пор я ношу в себе чувство вины.
– Ты ощущаешь себя виновным в том, что не воспринял всерьез их угрозы о самоубийстве?
– Я ощущаю вину оттого, что испытал такую радость , когда они это сделали, – ответил Нед.

36. Оливер

Тимоти появился, когда я собрался ложиться спать. Он вошел ссутулившись, угрюмый и мрачный, и какое-то мгновение я не мог понять, зачем он здесь.
– Ладно, – произнес он, присев возле стены. – Давай закончим с этим побыстрее, договорились?
– У тебя сердитый вид.
– А так и есть. Меня злит вся эта куча дерьма, в которую меня заставили вляпаться.
– Не надо срывать злость на мне, – сказал я.
– Разве я срываю?
– Лицо у тебя не очень-то приветливое.
– Какая там, к черту, приветливость, Оливер. Сразу после завтрака я почувствовал, что отсюда надо делать ноги как можно скорее. Кстати, сколько мы здесь уже торчим? Две недели, три недели? До хрена, сколько бы ни было. До хрена.
– Ты знал, когда соглашался, что это займет какое-то время, – сказал я. – Испытание никак не может пройти быстро – четыре дня и привет. Если ты выйдешь из игры сейчас, ты все нам испортишь. И не забывай, что мы поклялись…
– Поклялись, поклялись, поклялись! Ах ты, господи, Оливер, да ты заговорил, как Эли! Ты меня ругаешь, пилишь, напоминаешь, что я в чем-то поклялся. Господи Иисусе, как мне осточертела вся эта паршивая тягомотина! Вы трое держите меня словно в психушке.
– Все же ты злишься  на меня. – Он пожал плечами.
– Я злюсь на всех и вся. Больше всего, кажется, на себя. За то, что ввязался в это. За то, что не хватило ума сказать с самого начала: на меня можете не рассчитывать. Я решил, что это будет забавно, и поехал за компанию. Забавно ! Не тут-то было!
– Ты думаешь, что все это пустая трата времени?
– А ты?
– А я нет, – ответил я. – Я чувствую, как меняюсь с каждым днем. Повышаю контроль над своим телом. Расширяю диапазон восприятия. Настраиваюсь на что-то большое, Тимоти. То же самое происходит с Эли и Недом, и я не вижу никаких причин, мешающих тебе чувствовать себя точно так же.
– Психи. Трое ненормальных.
– Если ты попробуешь поменьше дергаться на этот счет и по-настоящему займешься медитацией и духовными упражнениями…
– Что я говорил? Опять меня пилишь.
– Извини. Больше не буду, Тимоти. Забудь.
Я глубоко вздохнул. Тимоти был, пожалуй, моим лучшим, если не единственным другом, но мне вдруг стало тошно на него смотреть, смотреть на его крупное мясистое лицо, на его коротко стриженные волосы, стало тошно от его высокомерия, его денег, его предков, его презрения ко всему, находящемуся за пределами его понимания. Я произнес ровным, холодным тоном:
– Послушай, раз тебе здесь не нравится, уходи. Просто уйди. Я не хочу, чтобы ты считал, будто я тебя удерживаю. Ты уйдешь, если этого хочешь. И не волнуйся насчет меня, насчет клятвы и всего прочего. Я сам способен о себе позаботиться.
– Я не знаю, чего я хочу, – пробормотал он, и на мгновение раздраженная мина покинула его лицо. Вместо этого на нем появилось выражение, с которым мне трудно было представить Тимоти: выражение замешательства и беззащитности. Оно тут же исчезло, и он снова хмуро посмотрел на меня.
– И еще одно, – опять раздраженным голосом сказал он. – Какого черта я должен рассказывать кому-то свои секреты?
– Не должен.
– Но брат Ксавьер сказал, что надо.
– А тебе-то что? Не хочешь, не рассказывай.
– Это часть ритуала.
– Но ведь ты не веришь в ритуал. В любом случае, если ты завтра уйдешь отсюда, тебе не надо делать ничего из того, о чем говорил брат Ксавьер.
– Я разве сказал, что ухожу?
– Ты сказал, что хочешь  уйти.
– Я сказал, что почувствовал, что надо уходить. Но не говорил, что собираюсь  уйти. Это не одно и то же. Я еще не решил.
– Это уж на твое усмотрение: остаться или уходить. Исповедоваться или нет. Но если ты не собираешься делать то, зачем тебя прислал сюда брат Ксавьер, тогда уходи и дай мне немного поспать.
– Не зли меня, Оливер. Не надо на меня давить. Я не могу решить так быстро, как тебе хочется.
– У тебя был целый день, чтобы решить, рассказывать или не рассказывать.
Он кивнул, потом наклонился вперед, пока его голова не оказалась между коленей, и очень долго так сидел и молчал. Раздражение у меня прошло. Я видел, что он разрывается на части. Такой Тимоти был для меня совершенно непривычен. Он и хотел бы преодолеть внутреннее сопротивление, хотел бы окунуться в ритуалы Дома Черепов, но все же презирал все это настолько, что не мог пересилить себя. И я на него не давил. Посидев так некоторое время, он наконец поднял голову и сказал:
– Какие гарантии ты можешь дать, что не станешь трепаться, если я расскажу то, что должен рассказать?
– Брат Ксавьер велел нам не распространяться насчет услышанного во время этих исповедей.
– Все верно, но ты обещаешь держать язык за зубами?
– Неужели ты мне не доверяешь, Тимоти?
– В этом деле я не доверяю никому. Это способно уничтожить меня. Брат не ошибался насчет того, что у каждого что-то есть за душой, чего он ни при каких обстоятельствах не хотел бы вытаскивать наружу. Да, я наделал немало пакостей, но это настолько гнусно, настолько чудовищно, что это можно назвать почти священным, сверхъестественным грехом. Меня все станут презирать, если узнают. Даже ты, наверное, станешь меня презирать. – Его лицо посерело от внутреннего напряжения. – Не знаю, хочу ли я об этом говорить.
– Если не хочешь, не говори.
– Предполагается, что я признаюсь.
– Лишь в том случае, если ты обязуешься выполнять условия «Книги Черепов». А ты не собираешься этого делать.
– А если собираюсь, то должен следовать указаниям брата Ксавьера. Не знаю. Не знаю. Ты точно ничего не расскажешь Эли или Неду? Или еще кому-нибудь?
– Точно не скажу, – сказал я.
– Хотелось бы верить.
– Здесь я ничем не могу тебе помочь. Как говорит Эли, некоторые вещи приходится принимать на веру.
– Может, тогда заключим сделку? – Тимоти покрылся испариной, весь его вид свидетельствовал о полном отчаянии. – Я расскажу тебе свою историю, а ты мне – свою, и тогда мы будем квиты. У каждого из нас будет что-то друг на друга для гарантии от лишних сплетен.
– Мне назначено исповедоваться Эли. Не тебе. Эли.
– Тогда сделки не будет?
– Не будет.
Он снова умолк и на этот раз молчал еще дольше. Потом поднял голову. Его взгляд меня испугал. Тимоти облизнул губы, подвигал челюстью, но не проронил ни слова. Казалось, он на грани срыва, и часть его страха передалась мне; я почувствовал напряжение, беспокойство и нервозность, неуютное ощущение облепляющей пелены липкой жары.
В конце концов Тимоти выдавил несколько слов.
– Ты видел мою младшую сестру, – произнес он.
Да, я действительно видел его сестру несколько раз, когда ездил к нему домой на Рождество. Она была года на два-три моложе брата, длинноногая блондинка, вполне привлекательная, но не слишком яркая: что-то вроде Марго без индивидуальности Марго. Сестра Тимоти была девицей из Уэллсли, типичной дебютанткой Молодежной лиги на благотворительном чаепитии, вызывающей ассоциации с теннисом, гольфом и верховой ездой. Она имела хорошую фигуру, но в остальном вовсе не казалась мне привлекательной, поскольку меня отталкивало ее самодовольство, богатство, ощущение неприступной девственности. Я никогда не считал девственниц особо интересными. А эта явно производила впечатление того, что она гораздо выше такой грубой, вульгарной штуковины, как секс. Я представил, как она тягучим голосом скажет своему жениху, когда тот полезет к ней под блузку: «Ах, дорогой, разве можно быть таким невоспитанным!» Сомневаюсь, что она обратила на меня больше внимания, чем я на нее: канзасское происхождение поставило на мне клеймо деревенского увальня, мой отец не состоял членом соответствующих клубов, а я был прихожанином не той церкви. Полное отсутствие признаков высшего класса отбрасывало меня в тот многочисленный отряд особей мужского пола, которых такие девицы просто не рассматривают в качестве возможных кавалеров, любовников или мужей. Для нее я был просто предметом обстановки вроде садовника или мальчишки-конюха.
– Да, – сказал я. – Я помню твою младшую сестру.
Тимоти очень долго изучал меня.
– Когда я был на последнем курсе подготовительной школы, – произнес он голосом, напоминающим о заброшенном склепе, – я изнасиловал ее, Оливер, я ее изнасиловал.
По-моему, делая это признание, он ожидал, что небеса разверзнутся и на его голову обрушится молния. Наверное, он ожидал, что я как минимум отшатнусь, заслоню глаза ладонью и вскричу, что потрясен этими ужасными словами. Я и впрямь слегка удивился и тому, что Тимоти мучается из-за подобных грязных делишек, и тому, что ему это удалось без немедленных последствий, так как на ее крики должны были сбежаться все домашние и выпороть его как следует. И теперь, узнав, что ее надменное лоно пропахал конец ее братца, я взглянул на нее другими глазами. Но в остальном потрясения я не испытал. В тех местах, откуда я родом, беспросветная скука постоянно подталкивает юных жеребчиков к кровосмешению и к делам похуже: хоть я никогда не трогал свою сестрицу, я знал многих парней, которые этим занимались. Причиной того, что я не лез своими грязными лапами к Сие, был недостаток влечения, а не какие-нибудь там племенные табу. Но для Тимоти это все-таки было делом серьезным, и во время его рассказа я хранил уважительное молчание, напустив на себя мрачный и беспокойный вид.
Поначалу он говорил сбивчиво, явно находясь в смятении, потел и запинался, как Линдон Джонсон, начинающий объяснять свою вьетнамскую политику перед трибуналом по военным преступлениям. Но вскоре слова полились гладко, будто он неоднократно репетировал эту историю про себя, а теперь, после того как прошла первая неловкость, рассказывал не задумываясь. Тимоти поведал мне, что случилось это ровно четыре года назад, в том же месяце, когда он приехал домой на Пасху из Эндовера, а сестра – из женской академии в Пенсильвании, где она тогда училась. (К этому времени до нашего знакомства с Тимоти оставалось целых пять месяцев.) Ему тогда исполнилось восемнадцать, а сестре примерно пятнадцать с половиной. Отношения у них были не ахти ни тогда, ни раньше: она была из тех крошек, чье общение со старшим братом ограничивается показыванием языка. Он считал ее противной задавакой, а она его – грубым мужланом. Во время предыдущих рождественских каникул он переспал с лучшей подругой и одноклассницей сестры, и она об этом узнала, что лишь добавило напряженности в их отношения.
Период для Тимоти был сложным. В Эндовере он считался влиятельным, вызывающим всеобщее восхищение лидером, героем футбольных баталий, старостой класса, прославленным символом мужественности и savoir faire; но через считаные месяцы он должен был закончить школу и полностью лишиться приобретенного положения, став одним из многих первокурсников в большом, всемирно известном университете. Это причиняло ему немало переживаний. Еще он поддерживал требовавшие немалых усилий и расходов «дистанционные» любовные отношения с одной девицей из Рэдклифа, старше его на год или два; он не любил ее, но для него было делом престижа – иметь возможность говорить, что трахает студентку, и он почти не сомневался, что она  в него влюблена. Прямо перед Пасхой Тимоти случайно узнал через третьи руки, что на самом деле она считала его забавным щенком, чем-то вроде охотничьего трофея из подготовительной школы, который можно демонстрировать своим бесчисленным лощеным друзьям из Гарварда; короче говоря, ее отношение к нему было еще более циничным, чем его к ней.
В общем, в фамильное поместье той весной он приехал в подавленном состоянии, что для Тимоти было в новинку. И тут же он получил еще один повод для нервотрепки. В его родном городке жила девушка, которую он любил, по-настоящему любил. Я не уверен в истинном значении того, что Тимоти понимал под словом «любовь», но думаю, этим термином он пользовался по отношению к любой девице, соответствовавшей его понятиям о внешности, состоянии и происхождении, которая не позволит ему переспать с ней; это делает ее недоступной, ставит ее на пьедестал, и поэтому он говорит себе, что «любит» ее. В некотором роде донкихотство. Девица, которой исполнилось семнадцать лет, незадолго до этого была принята в Беннингтон. Она происходила из семьи, почти столь же состоятельной, как и семейство Тимоти, входила в обойму аристократов-небожителей, и, если верить Тимоти, фигура у нее была такая, что хоть на конкурс красоты выставляй. Принадлежали они к одному кругу, и он с подросткового возраста играл с ней в гольф, теннис, танцевал, но все его редкие попытки добиться более тесных дружеских отношений умело отражались. Он настолько увлекся ею, что даже начал подумывать о женитьбе, и убедил себя в том, что она уже избрала его в качестве будущего супруга; следовательно, рассуждал Тимоти, она не позволяет ему прикасаться к ней, потому что знает, в глубине души он придерживается двойных стандартов, и боится, что стоит ей преждевременно допустить его до тела, как он сочтет ее недостойной брака.
В первые несколько дней пребывания дома Тимоти звонил ей каждый вечер. Вежливые, дружеские, довольно сухие разговоры. Похоже было, что свидания наедине не добиться – свидания в их кругу явно были не в почете, – но она сказала ему, что встретится с ним на танцах в деревенском клубе в субботу вечером. Повод для радужных надежд. Танцы представляли собой довольно формальное мероприятие с постоянно меняющимися партнерами, время от времени уединяющимися в различных, уже опробованных закоулках клуба. В разгар вечера ему удалось заманить ее в один из таких уголков, и хоть он и не преуспел в проникновении в ее потаенные места, на этот раз он продвинулся гораздо дальше, чем раньше: язык в рот, руки под лифчик. Ему показалось, что в глазах у нее он заметил разгоревшийся огонь. Во время очередного танца Тимоти пригласил ее прогуляться с ним – что тоже было составной частью клубного ритуала. Они немного прошлись по свежему воздуху. Он предложил зайти в лодочный сарай. При том раскладе экскурсия в лодочный сарай означала приглашение потрахаться. Как только они вошли туда, его пальцы жадно заскользили по прохладным бедрам. Ее трепещущее тело отзывалось на его ласки. Ее пылкая ладонь терлась о его натянувшиеся спереди брюки. Он набросился на нее, как сорвавшийся с привязи бык, намереваясь отодрать ее прямо там же, на месте, но со сноровкой олимпийской чемпионки по девственности она всадила ему свое девичье колено прямо в яйца, избежав, таким образом, в самый последний момент стопроцентного изнасилования. Обложив его отборными словами по поводу его скотских замашек, девица выскочила наружу, оставив Тимоти, онемевшего и ошеломленного, в холодном лодочном сарае. В паху он ощущал дикую боль, в голове бурлила слепая ярость. Что в такой ситуации остается делать горячему американскому парню? Тимоти побрел обратно в клуб, стащил из бара полбутылки бурбона и нетвердой походкой вышел в ночь. Он был в ярости, и ему было себя очень жалко. Заглотнув половину бурбона, он вскочил в свой ладненький спортивный «мерседес» и рванул домой на скорости восемьдесят миль в час; потом посидел еще и в гараже, допивая остаток бурбона; потом, накачавшись до бесчувственности и ополоумев от ярости, пошел наверх, вломился в девичью спаленку своей сестры и навалился на нее. Она отбивалась. Она умоляла его. Она хныкала. Но силы у парня удесятерились, и ничто не могло свернуть его с выбранного курса, тем более что за него в тот момент думал его огромный стояк. Он видел перед собой девушку; он видел перед собой стерву; он собирался ею попользоваться. В тот момент он не делал разницы между вожделенной динамисткой из лодочного сарая и своей заносчивой сестрицей: они обе были стервами, все они были стервами, и он собирался одним махом расквитаться со всех их племенем. Придавив сестру коленями и локтями, он сказал: «Если заорешь, я сломаю тебе шею». Тимоти не шутил, потому что был не в себе, и она это тоже поняла. Спущены пижамные штаны с его дрожащей сестры. В ее нежное отверстие вламывается храпящий жеребец, в которого превратился ее брат.
– По-моему, она даже не была девушкой, – угрюмо сказал он мне. – Я вошел сразу же, без проблем.
Через две минуты все было кончено и Тимоти отвалился от нее. Их обоих трясло: ее – от шока, его от облегчения. Он указал ей на то, что ничего хорошего не выйдет, если она пожалуется родителям, поскольку они, вероятно, ей не поверят, а если все же и пригласят доктора для проверки, то наверняка случится скандал, пойдут слухи, сплетни, и как только все это обойдет город, она навсегда  лишится всяких шансов на брак с любым достойным кандидатом. Она посмотрела на него. Никогда еще ни в чьем взгляде Тимоти не видел такой ненависти.
Он потащился в свою комнату, несколько раз грохнувшись по дороге. Когда он проснулся, протрезвевший и охваченный ужасом, дело шло уже к вечеру. Тимоти ожидал обнаружить внизу полицейских, пришедших по его душу, но там не было никого, кроме отца, мачехи и прислуги. У всех был такой вид, будто ничего необычного не произошло. Отец улыбнулся и спросил, как прошли танцы. Сестра куда-то ушла с друзьями. Вернулась, она только к ужину и, когда вошла, вела себя так, словно все идет как надо. Она поздоровалась с Тимоти холодным, небрежным кивком. В тот вечер она отозвала его в сторону и сказала угрожающим, устрашающим голосом: «Если ты еще раз попробуешь это сделать, то получишь нож в яйца, я тебе обещаю». Но это было последним упоминанием с ее стороны о том, что он сотворил. За четыре года она ни разу об этом не заговаривала, по крайней мере с ним. Вероятно, она вообще никому не рассказывала, что произошло, запрятав этот эпизод в закрома памяти, отнеся его к разряду ночных неприятностей вроде приступа поноса. Я могу подтвердить, что держалась она с неприступно холодным видом, играя роль вечной девственницы, независимо от того, что творилось у нее в душе.
Вот и все. Вот и вся история. Закончив рассказ, Тимоти поднял глаза. Он был выжат, опустошен, с посеревшим лицом, постаревший на полтора миллиона лет.
– Не могу выразить, насколько погано я всегда себя чувствовал из-за того, что сделал, – сказал он. – Насколько виноватым.
– Теперь тебе легче? – спросил я.
– Нет.
Я этому не удивился. Я никогда не верил, что выворачивание души приводит к утолению печалей.
Просто при этом печали распространяются немного шире. Рассказанное Тимоти было тупой, терпкой историей, вызывающей тошноту. Сказочка про бездельников-богатеев, мысленно трахающих друг друга обычным образом, создающих небольшие мелодрамы с участием самих себя и своих друзей, где сюжет раскручивается под воздействием чванства и разочарований. Я почти жалел Тимоти, здоровенного увальня, добродушного представителя сливок общества, Тимоти, оказавшегося в одинаковой степени и преступником, и жертвой, просто хотевшего слегка перепихнуться в деревенском клубе, а вместо этого получившего коленом в причинное место. И вот он напился и изнасиловал свою сестру, потому что думал, от этого ему станет легче, или потому что вообще не думал. И это было его великой тайной, его страшным грехом. Я чувствовал себя испачканным рассказанной им историей. Все это было и подло, и достойно жалости; отныне мне придется всегда носить это с собой. Я не мог сказать ему ни слова. После примерно десятиминутного молчания он тяжело поднялся и побрел к двери.
– Ладно, – сказал он. – Я сделал то, что от меня хотел брат Ксавьер. Теперь я чувствую себя куском дерьма. А ты, Оливер, как себя чувствуешь? – Затем хохотнул: – Завтра твоя очередь.
И вышел.
Да. Завтра моя очередь.

37. Эли

Оливер начал рассказывать:
– Дело было в начале сентября. Мы с моим другом Карлом пошли на охоту и все утро рыскали в поисках голубей и куропаток по перелеску к северу от городка, но ничего, кроме пыли и грязи, не нашли. Потом мы вышли из-за деревьев и увидели озеро – скорее, пруд, – нам было жарко, мы вспотели, потому что лето еще не совсем закончилось. И вот мы положили ружья, сбросили одежду, поплавали, а затем уселись голышом на большой плоский валун, просыхая и одновременно надеясь, что какие-нибудь птицы будут пролетать мимо нас, и мы сможем их подстрелить, даже не вставая. Карлу тогда исполнилось пятнадцать лет, а мне четырнадцать, но я был крупнее его, потому что я уже достиг своего полного роста и обошел его по весне. За несколько лет до того Карл казался таким возмужалым и большим, но теперь выглядел щуплым и хрупким по сравнению со мной. Мы долго молчали, а когда я уже собрался предложить одеться и пойти, Карл повернулся ко мне с особым выражением глаз, и я увидел, что он разглядывает мое тело, мою промежность. И он сказал что-то насчет девчонок, какие они дуры, какие дурацкие звуки они издают, когда ты их валяешь, как ему осточертело вести с ними дурацкий треп про любовь, прежде чем они отдаются, как ему надоели их болтающиеся сиськи, их косметика, их хихиканье, и что он терпеть не может поить их лимонадом и выслушивать их болтовню, и так далее. Он много наговорил на этот счет. Я засмеялся и сказал, что у девчонок, может, и есть свои недостатки, но ведь других развлечений у нас в городке нет. А Карл ответил, что есть.
Тогда я решил, что он меня подначивает, и заявил, что никогда не испытывал желания вдуть корове или овце, и предположил, что Карл, наверное, за утками недавно гонялся. Он покачал головой. Вид у него был раздраженный. «Я говорю не о том, чтобы трахать скотину, – сказал он тоном, каким обычно увещевают маленького ребенка. – Такое дерьмо – только для слабоумных, Оливер. Я просто пытаюсь объяснить тебе, что есть один способ словить кайф, хороший способ, чистый, без участия девиц, и тебе не придется продавать себя им и делать все, чего они от тебя хотят. Понимаешь, о чем я? Это просто, честно, четко, все карты открыты, и я хочу тебе кое-что сказать, только не отмахивайся, пока не попробуешь. Я был еще не вполне уверен в том, что он подразумевал, отчасти по своей наивности, отчасти из-за того, что не хотел верить в то, что он мог иметь в виду, и издал какое-то ни к чему не обязывающее бурчание, которое Карл принял за поощрение к дальнейшим действиям, потому что тут же потянулся ко мне и положил мне руку высоко на бедро. Эй, погоди, говорю я, а он снова: не отмахивайся, пока не попробуешь, Оливер. Он все говорил и говорил низким, напряженным голосом, слова так и сыпались из него; он объяснял мне, что женщины – те же животные и ничего больше, и что он всю жизнь собирается держаться от них подальше, что даже если женится, не будет прикасаться к жене, кроме как для того, чтобы заделать детей, но в остальном, что касается удовольствий, он собирался обходиться лишь отношениями с мужчинами, так как это единственный достойный и честный способ. Ты ходишь на охоту с мужчинами, ты играешь в карты с мужчинами, напиваешься с мужчинами, говоришь с мужчинами так, как никогда не говоришь с женщинами, по-настоящему открывая душу, так почему же не пойти до конца и не получать удовольствие от мужчин же?
И все время, пока он мне это объяснял, говоря очень быстро, не давая мне вставить ни слова, производя впечатление почти полной логичности и рациональности, он не убирал ладонь с моего бедра, делая это как бы невзначай, как если бы ты, разговаривая, положил кому-нибудь руку на плечо, ничего под этим не подразумевая, а Карл водил ладонью вверх и вниз, вверх-вниз, придвигая ладонь все ближе и ближе к промежности. И он возбуждался, Эли, и я тоже, и меня так поразило, что у меня встает. А над нами чистое голубое небо и ни одной живой души на пять миль вокруг. Я боялся опустить глаза и посмотреть на себя, стыдился того, что со мной происходит. Для меня стало открытием, что меня так может возбудить другой парень. Только разок, сказал он, всего один разок, Оливер, и если тебе не понравится, я никогда об этом не напомню, но ты не должен отказываться, пока не попробуешь, слышишь? Я не знал, что ему ответить, не знал, как убрать его руку. А потом его пальцы полезли еще выше, вот сюда и даже выше, и… Слушай, Эли, знаешь, не хотелось бы слишком наглядно… Если тебе неприятно, только скажи, и я попробую описать все более общими словами…
– Говори так, как считаешь нужным, Оливер.
– Он двигал руку все выше и выше, пока его пальцы не сомкнулись вокруг моего… на моем члене, Эли, он держал мой конец, держал так, как могла бы держать какая-нибудь девчонка, а мы вдвоем сидели голыми на берегу того озерка, где только что купались, на опушке, и его слова проносились у меня в голове, подсказывая мне, как мы могли бы сделать это, как мужчины занимаются этим. Я все знаю про это, сказал Карл, от своего зятя. Ты знаешь, он ненавидит мою сестру, они всего три года женаты, а он уже ее терпеть не может, ее запах, то, как она все время пилит ногти, ему все в ней не нравится, и как-то вечером он мне говорит: давай, Карл, я тебе доставлю удовольствие, и он был прав, это было отлично. Так давай, Оливер, я и тебе доставлю немножко удовольствия. А потом скажешь, с кем тебе было лучше, со мной или с Кристой Хенрикс, со мной или с Джуди Бичер.
В комнате сильно и пряно пахло потом. Голос Оливера звучал напряженно и резко: каждый звук вылетал из него с силой дротика. Глаза у него блестели, а лицо горело. Казалось, он в каком-то трансе. Будь это не Оливер, я решил бы, что он укололся. За свою исповедь он платил страшную душевную цену: это было очевидно с того момента, как он вошел, стиснув зубы, поджав губы, в напряженном состоянии, в каком я его раньше видел лишь несколько раз, и начал свою бессвязную, сбивчивую историю про тот день ранней осени в канзасских лесах, когда он был еще мальчиком. По мере того как раскручивалось его повествование, я пытался предугадать ход событий, определить, чем все закончится. Я предположил, что, по-видимому, он каким-то образом обманул Карла. Может быть, он надул его при дележе дневной добычи? Может, украл у Карла патроны, когда тот отвернулся? Или застрелил его в результате какой-нибудь ссоры, а шерифу сказал, что это был несчастный случай? Ни одна из догадок не была убедительной, но я оказался не готов к такому повороту сюжета, к продвигающейся по бедру руке, к такому, по всем правилам, соблазнению. Деревенский фон – ружья, охота, лес – повел меня по ложному пути: мои простодушные представления о детстве, проведенном в Канзасе, не оставляли места гомосексуальным забавам и другим проявлениям того, что я считал чисто городскими вариантами разложения. Но вот Карл, достигший зрелости охотник, лапающий невинного юного Оливера, а вот и сам Оливер, ставший старше, а теперь корчащийся передо мной, выдавливающий слова из тайников своей души. Речь его сделалась менее натужной: теперь Оливера захватил собственный рассказ, и хоть его страдания не уменьшились, описания стали более многословными, будто он испытывал какую-то мазохистскую гордость, выворачивая передо мной это происшествие: это было не столько исповедью, сколько актом самоуничижения. История же, щедро сдобренная живописными подробностями, неумолимо катилась дальше. Оливер описал свою девичью стыдливость и неловкость, постепенное отступление под напором откровенной софистики Карла, тот решающий момент, когда его дрожащая рука потянулась наконец к телу Карла. Оливер не утаил от меня ничего. Как я узнал, обрезанным Карл не был, а на тот случай, если мне неизвестны анатомические последствия сего факта, Оливер подробно описал мне внешний вид необрезанного члена и в висячем, и в стоячем положении. Поведал он мне и о ласках руками, и о своем посвящении в радости орального секса, и, наконец, описал, как два мускулистых юношеских тела затейливо извивались, слившись в экстазе на берегу пруда. В его словах звучал пыл библейского края: он совершил мерзость, он погряз в содомском грехе, он запачкался вплоть до седьмого поколения, и все это за тот единственный вечер юношеских развлечений. Мне хотелось сказать: «Ладно, Оливер, ну сделал ты это со своим приятелем, но зачем про это так долго и нудно рассказывать? Ты же все равно остался гетеросексуалом, верно? Каждый в детстве баловался с другими ребятами, а Кинсли нам как-то давно говорил, что по крайней мере каждый третий подросток испытал оргазм с…» Но я ничего не сказал. Это был бенефис Оливера, и мне не хотелось его перебивать. Это было его незаживающей раной, оседлавшим его огненноглазым демоном, и теперь он представлял это на мой суд. Его уже нельзя было остановить. Он неумолимо довел меня до заключительной вспышки оргазма, а потом откинулся назад, выжатый, ошеломленный, с обмякшим лицом, с потухшим взглядом. В ожидании моего приговора, как я догадался. А что я мог сказать? Смею ли я осуждать его? Я ничего не сказал.
– А что было потом? – все-таки спросил я после долгой паузы.
– Мы окунулись, привели себя в порядок, оделись, пошли и подстрелили несколько диких уток.
– Нет, я имею в виду потом . Что было между тобой и Карлом? Как это повлияло на вашу дружбу?
– По дороге домой, – ответил Оливер, – я сказал Карлу, чтобы он больше ко мне и близко не подходил, не то я оторву его дурацкую башку.
– И что?
– И он больше ко мне не подходил. Через год он соврал насчет своего возраста, записался в морскую пехоту и погиб во Вьетнаме.
Оливер вызывающе посмотрел на меня, явно ожидая еще одного вопроса, который он считал неизбежным, но у меня больше не было вопросов: нелогичная, никак не вытекающая из рассказа смерть Карла прервала сюжетную нить. Наступило продолжительное молчание. Я ощущал себя по-дурацки. Потом Оливер сказал:
– Это был единственный раз в моей жизни. Только раз я этим занимался. Ты ведь мне веришь, Эли?
– Конечно.
– Правильно. Потому что это правда. Это случилось один раз с Карлом, когда мне было четырнадцать лет, и все. Ты знаешь, я и согласился-то поселить у нас педика, чтобы вроде как себя проверить, увидеть, могу ли я поддаться искушению, узнать про свои естественные наклонности, понять, произошло ли тогда все с Карлом случайно, было ли стечением обстоятельств или это снова повторится, как только представится возможность. Ладно, вот она, возможность. Но я уверен, ты знаешь, что я никогда не занимался этим с Недом. Ты же знаешь? Вопрос о физических отношениях у меня с Недом никогда не стоял.
– Да, конечно.
Его взгляд сосредоточился на мне. В глазах снова загорелся огонь. Ты еще ждешь, Оливер? Чего?
– Есть еще кое-что, о чем я хотел бы тебе сказать.
– Говори, Оливер.
– Еще одно. Маленькое примечание, но в нем-то и вся суть этой истории, потому что в этом-то и заключается моя вина. Моя вина, Эли, не в том, что я сделал. Она в том, что я ощущал  в то время, как это делал.
Нервное сглатывание. Очередная пауза. Ему явно нелегко давалась эта последняя деталь. Он не смотрел на меня. Я думаю, он жалел, что не закончил свою исповедь пять минут назад. После некоторого молчания Оливер заговорил:
– Я скажу. Я наслаждался этим, Эли. Тогда, с Карлом. Я получил несравненное удовольствие. Казалось, все мое тело взрывается. Наверное, это было самым большим кайфом в моей жизни. Больше я к этому не возвращался, потому что знал: это неправильно. Но я хотел. И до сих пор хочу. Я всегда этого хотел. – Его трясло. – Мне всегда приходилось с этим бороться, каждую минуту своей жизни, и я никогда этого не понимал, пока совсем недавно не обнаружил, какую тяжкую борьбу мне приходится вести. Это все, Эли. Все, без остатка. Это все, что я хотел сказать.

38. Нед

Входит угрюмый Эли, шаркающий ногами, с унылым видом раввина, за плечами которого два тысячелетия скорби, являя собой опустившее плечи напоминание о Стене Плача. Он подавлен. Очень подавлен. И я, и все остальные заметили, насколько благотворно сказалась на Эли жизнь в Доме Черепов: он воспрянул духом с того самого дня, как мы здесь оказались, воспрянул и возгордился настолько, что я его не узнавал. Но эта полоса закончилась. За последнюю неделю он начал сдавать. А за эти несколько исповедальных дней он, казалось, провалился на дно глубочайшей бездны. Печальные глаза, опущенные уголки губ. Язвительная мина человека, сомневающегося в себе, презирающего себя. От него исходит холод. Воплощение тоски. Что снедает тебя, возлюбленный Эли?
Мы немного потрепались. Я чувствовал себя свободно и легко, как на крыльях, в течение всех предыдущих трех дней после того, как вывалил на Тимоти историю про Джулиана и Оливера. Брат Ксавьер свое дело знает: перетряхнуть весь старый мусор было именно то, чего мне не хватало. Вытащить на свет божий, проанализировать, выяснить, что именно мучило тебя больше всего. И теперь, в разговоре с Эли, я был оживлен и не напрягался, во мне не было обычной злобности; я не испытывал желания торопить его, а просто сидел и ждал, как самый спокойный на свете кот, готовый принять его боль и освободить его от нее. Я ожидал, что он выпалит свою исповедь с очищающей душу быстротой, но нет, еще рано, уклончивость характерна для Эли; ему хотелось поговорить на другие темы. Он поинтересовался, как я оцениваю наши шансы пройти Испытание. Пожав плечами, я ответил, что редко думаю о подобных вещах, а просто занимаюсь повседневными делами – прополкой, медитацией, упражнениями, скручиванием – и говорю себе, что с каждым днем я так или иначе все ближе к цели. Поначалу он не сомневался, что наше Испытание завершится успешно, и остатки скептицизма покинули его: он безоговорочно верил в правдивость «Книги Черепов» и в то, что ее дары распространятся и на нас. Сейчас же его вера в «Книгу Черепов» осталась незыблемой, но поколебалась уверенность в себе. Он был убежден в приближении развязки, которая определит наши судьбы. Проблема, как он сказал, заключалась в Тимоти. Эли был почти уверен, что терпимость Тимоти к Дому Черепов уже на пределе и что через пару дней он смоется, оставив нас у разбитого корыта в виде неполного Вместилища.
– И я так думаю, – признался я.
– А что мы можем предпринять?
– Немногое. Мы не можем вынудить его остаться.
– А если он уйдет, что будет с нами?
– Откуда я знаю, Эли? Полагаю, у нас будут сложности с братией.
– Я не хочу, чтобы он ушел, – с неожиданной горячностью заявил Эли.
– Не хочешь? Как же ты предлагаешь его остановить?
– Еще не придумал. Но я ему не позволю уйти. – Его физиономия приобрела трагическое выражение. – Господи Иисусе, неужели ты не видишь, Нед, что все разваливается?
– А я-то думал, что мы становимся сплоченнее, – возразил я.
– Ненадолго. Лишь на короткое время. Теперь этого уже нет. Мы никогда не имели реального влияния на Тимоти, а сейчас он даже и не пытается скрыть своего нетерпения, презрения… – Эли по-черепашьи втянул голову в плечи. – А еще эти жрицы. Эти послеобеденные оргии. Я с ними не управляюсь, Нед. Я никак не могу взять себя в руки. Здорово, конечно, что все это так просто достается, но я не усваиваю эротические дисциплины, которыми должен овладеть.
– Рановато сдаешься.
– Я не вижу никакого продвижения. Меня никак не хватает на трех женщин. Только на двух, да и то – пару раз. А трех – нет.
– Дело наживное, – заметил я.
– У тебя получается ?
– И довольно неплохо.
– Ну да, конечно. Потому что тебе плевать на женщин. Для тебя это просто физическое упражнение, вроде как покачаться на трапеции. Но я-то, Нед, что-то испытываю к этим девушкам, я вижу в них объект половых устремлений, то, что я с ними делаю, имеет для меня громадное значение, и поэтому… и поэтому… О господи, Нед, если мне не удастся освоить эту часть процедуры, то какой смысл напрягаться насчет всего остального?
Он провалился в бездну жалости к самому себе. Я бормотал что-то подходяще ободряющее: мол, не отчаивайся, старик, ты себя недооцениваешь. Потом я напомнил, что он должен исповедоваться передо мной. Эли кивнул. С минуту или больше он сидел молча, покачиваясь взад и вперед. Наконец он заговорил, и его слова прозвучали поразительно неуместно:
– Нед, а ты знаешь, что Оливер – педераст?
– Мне потребовалось не больше пяти минут, чтобы это понять.
– Так ты знал ?
– Рыбак рыбака видит издалека, разве ты этого никогда не слышал? Я разглядел это в его лице с момента первой же встречи. Я сказал тогда себе: этот парень – голубой, знает он об этом или нет, он – один из нас, это очевидно. Остекленелый взгляд, стиснутые зубы, выражение подавляемого желания, почти неприкрытая дикость души, которой не разрешено делать то, чего она хочет. Все в Оливере так и кричит об этом – самоистязание занятиями, то, как он относится к спорту, даже его маниакальная погоня за бабами. Он представляет собою классический пример подавленной гомосексуальности, все верно.
– Не подавленной, – сказал Эли.
– Что?
– Он не просто потенциальный  педераст. Он имел гомосексуальный опыт. Только раз, правда, но это произвело на него такое сильное впечатление, что наложило отпечаток на всю его жизнь после четырнадцати лет. Как ты думаешь, почему он предложил тебе поселиться в комнате вместе с ним? Для проверки самоконтроля – это было для него упражнением на выдержку, и за все эти годы он ни разу не позволил себе коснуться тебя… но он хочет именно тебя, Нед, разве ты этого не замечал? Это не скрытая форма. Это вполне осознанно, просто не выпускается наружу.
Я посмотрел на Эли странным взглядом. Сказанное им я мог бы, вероятно, обернуть к своей выгоде; а помимо надежд на достижение личных целей я испытывал зачарованность и изумление, как и любой бы на моем месте после таких сведений. Но при этом появилось и какое-то тошнотворное чувство. Я вспомнил об одном случае, во время летних каникул в Саутемптоне. На пьяной, разгульной вечеринке два мужика, которые жили вместе лет двадцать, очень крепко поссорились, и один из них вдруг сорвал с другого махровый халат, оголив перед всеми нами его жирный колышущийся живот, почти безволосый пах и недоразвитые гениталии десятилетнего ребенка, вопя при этом, что с этим он вынужден уживаться многие годы. Это раздевание, драматичное срывание маски служило темой пересудов на самых изысканных коктейль-вечерах в течение нескольких недель, но я чувствовал себя подавленно, так как и я, и все присутствовавшие при этом стали невольными свидетелями чьей-то муки, и я понимал, что в тот день было заголено не только чье-то тело. Мне ни к чему было знать то, что я узнал тогда. А теперь Эли рассказал мне нечто, могущее, с одной стороны, оказаться полезным для меня, но с другой – превращающее меня помимо моего желания в человека, залезающего в чужую душу.
– Откуда ты это узнал? – спросил я.
– Оливер мне рассказал прошлой ночью.
– В своей испо…
– В своей исповеди, верно. Это было давно, в Канзасе. Он пошел на охоту в лес со своим приятелем, мальчишкой на год старше него, они решили искупаться, а когда вышли из воды, тот парень соблазнил его, а Оливер словил от этого кайф. И он никогда не забывал обо всем этом – ни о насыщенности тех ощущений, ни о чувстве физического восторга, – хотя и приложил все усилия, чтобы это больше не повторялось. Так что ты совершенно прав, когда говоришь о возможности объяснить многое из того, что касается его жесткости, его одержимости, его постоянных усилий подавить…
– Эли!
– Что, Нед?
– Эли, эти исповеди предполагается держать в тайне.
Он закусил нижнюю губу.
– Я знаю.
– Тогда зачем ты это делаешь?
– Я думал, тебе будет интересно.
– Нет, Эли, так не пойдет. Чтобы человек с твоими моральными представлениями, с твоим экзистенциальным отношением к жизни… нет, парень, у тебя на уме не просто сплетни. Ты пришел сюда с намерением предать мне Оливера. Зачем? Ты хочешь сделать так, чтобы между мной и Оливером что-то началось?
– В общем-то, нет.
– Зачем же тогда ты мне про него рассказал?
– Потому что знал, что это неправильно.
– Что за идиотский аргумент?
Он издал забавное кудахтанье и неуверенно улыбнулся.
– Это позволяет мне в чем-то исповедаться, – сказал Эли. – Я считаю это нарушение тайны самым гнусным поступком в своей жизни. Открыть секрет Оливера человеку, способному воспользоваться его уязвимостью. Ладно, дело сделано, и теперь я могу формально сказать, что я это сделал. Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa. Грех был совершен прямо у тебя на глазах, а теперь давай мне отпущение, согласен?
Он тараторил так быстро, что на какое-то мгновение я утратил нить хитросплетений его иезуитских доводов. Но даже поняв, о чем он говорит, я не мог поверить, что это серьезно.
Наконец я сказал:
– Это отговорка, Эли.
– Думаешь?
– Такие циничные штучки недостойны даже Тимоти. Это нарушает дух, а может, и букву указаний брата Ксавьера. Брат Ксавьер не имел в виду, чтобы мы совершали грехи на месте и тут же в них раскаивались. Ты должен исповедаться в чем-то настоящем, действительно происшедшем с тобой в прошлом, в чем-нибудь, годами сжигающем тебя изнутри, в чем-то сокровенном и грязном.
– А если у меня нет ничего такого?
– Неужели?
– Ничего.
– И ты никогда не желал смерти своей бабушке за то, что она заставила тебя надеть новый костюм? И ты никогда не подглядывал в душевую к девчонкам? Никогда не отрывал крылышки у мухи? Неужели, Эли, ты можешь утверждать с чистой совестью, что за тобой нет никаких тайных проступков?
– Ничего подобного.
– Разве ты можешь сам об этом судить?
– А кто еще? – Он задергался. – Послушай, я бы тебе обязательно рассказал что-нибудь, если бы было о чем. Но у меня нет ничего. Какой смысл раздувать сцену с отрыванием крылышек у мухи? Я прожил маленькую пустячную жизнь, наполненную маленькими пустячными грешками, о которых и говорить-то не стоит. Я просто не видел другой возможности выполнить указания брата Ксавьера. И в последний момент я подумал о том, что можно выдать тайну Оливера, что я и сделал. Полагаю, этого достаточно. Если не возражаешь, я пойду.
Он сделал движение в сторону двери.
– Стой, – сказал я. – Я отвергаю твою исповедь, Эли. Ты пытаешься всучить мне грех ad hoc, преднамеренную вину. Не пойдет. Мне нужно что-то настоящее.
– То, что я сказал про Оливера, настоящее.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
– Мне больше нечего тебе дать.
– Это нужно не мне, Эли. Это нужно тебе, это нужно для твоего очищения. Я через это прошел, и Оливер тоже, и даже Тимоти, а ты тут стоишь, отрицая свои собственные грехи, делая вид, что ни один из твоих поступков не заслуживает того, чтобы чувствовать себя виновным… – Я пожал плечами. – Ладно, в конце концов, ты рискуешь своим бессмертием, а не моим. Иди. Уходи.
Он окинул меня ужасным взглядом, взглядом, исполненным страха, обиды и муки, и торопливо вышел.

После его ухода я обнаружил, что мои нервы на пределе: у меня дрожали руки, а в левом бедре подергивалась мышца. Что же меня так взвинтило? Трусливое самоукрывательство Эли или разоблачение им доступности Оливера? Я решил, что и то, и другое. И то, и другое. Но второе – в большей степени, чем первое. Я попробовал представить, что бы было, если б я сейчас же пошел к Оливеру. Посмотрел бы прямо в его холодные голубые глаза. Я все про тебя знаю, сказал бы я ровным, негромким голосом. Мне все известно про то, как тебя соблазнил твой приятель, когда тебе было четырнадцать лет. Только не пытайся меня убедить, Ол, что речь идет о соблазнении, потому что я не верю в соблазнения, а уж я-то в этом кое-что понимаю. Если ты голубой, то это выясняется не из-за того, что тебя соблазнили. Ты делаешь это, потому что этого хочешь . Разве не так? Это сидит в тебе с самого начала, это заложено в твоих генах, в твоих костях, в твоих яйцах и просто ждет момента, чтобы проявиться, а если кто-нибудь дает тебе такой шанс, тогда это выходит наружу. Ладно, Ол, ты свой шанс получил, и тебе это понравилось. Ты семь лет боролся с этим, а теперь займешься этим со мной. Не из-за моих непреодолимых козней, не потому, что я одурманю тебя травкой или алкоголем. И соблазнения не будет. Нет, ты займешься этим, потому что хочешь, Ол, потому что всегда этого хотел. Тебе не хватало смелости позволить себе это. Хорошо же, скажу я ему, вот твой шанс. Вот я. И я подойду к нему, коснусь его, а у него дернется голова, он издаст хриплый горловой звук, по-прежнему пытаясь подавить в себе это, а потом в нем что-то переключится, прорвется семилетнее напряжение, и он прекратит борьбу. Он сдастся, и мы в конце концов этим займемся. А потом мы будем лежать в изнеможении потной грудой, он начнет остывать, как это обычно бывает после, в душе у него начнет нарастать чувство вины и стыда, и – как живо мне все это представляется! – он будет бить меня до смерти, швырнет меня на каменный пол, на котором останутся пятна моей крови. Он нависнет надо мной, корчащимся от боли, и будет орать мне что-то яростное, потому что я показал ему самого себя, лицом к лицу, и он не смог вынести знания того, что увидел в своих собственных глазах. Ладно, Ол, раз тебе надо меня уничтожить, тогда убей. Это клево, потому что я люблю тебя, и что бы ты со мной ни сделал, будет в кайф. Кроме того, ведь это позволяет выполнить Девятое Таинство? Я пришел, чтобы обладать тобой и умереть, и я тобой обладал, а теперь наступил подходящий для таинства момент, чтобы я умер, и это чудесно, возлюбленный Ол, все замечательно. И его громадные кулаки крушат мои кости. А мое разбитое тело дергается и извивается. И, наконец, затихает. И в вышине слышится размеренный голос брата Энтони, произносящего текст Девятого Таинства, которое звучит как звон невидимого колокола – дин-дон, дин-дон, Нед умер, Нед умер, Нед умер.
Видение было настолько правдоподобным, что меня начало знобить и трясти; каждой клеточкой своего тела я ощущал реальность пережитого. Мне казалось, что я уже побывал у Оливера, уже слился с ним в порыве страсти, сгинул в огне его безудержной ярости. Поэтому нет никакой необходимости проделывать все это сейчас. Все прошло, завершилось, отложено в закрома памяти. Я смаковал воспоминания о нем. Ощущение его гладкой кожи. Его каменные мышцы, расслабляющиеся под моими ищущими пальцами. Его вкус на моих губах. Запах моей собственной крови, заливающей рот, когда он начинает меня метелить. Ощущение умирающего тела. Транс. Колокола. Голос в вышине. Братья, поющие реквием по мне. Я потерялся в калейдоскопе сменяющих друг друга видений.
Потом я осознал, что в комнату кто-то вошел. Дверь открылась и закрылась. Шаги. И это я тоже воспринял как элемент фантазии. Не оглянувшись, я решил, что это, должно быть, Оливер пришел ко мне, и в каком-то наркотическом полусне я убедил себя, что это был именно  Оливер, что это может быть только  Оливер, а когда я все-таки обернулся и увидел Эли, то на мгновение смешался. Он тихо сидел у противоположной стены. Во время предыдущего визита он выглядел всего лишь подавленно, но сейчас – через десять минут? Через полчаса? – у него был совершенно потерянный вид. Потупленные глаза, обвисшие плечи.
– Я не понимаю, – глухо заговорил он, – какое значение – истинное, символическое, метафорическое или какое-нибудь еще – может иметь эта затея с исповедью. Мне казалось, я все понял, когда нам об этом говорил брат Ксавьер, но теперь я не врубаюсь. Неужели мы именно это должны сделать, чтобы отвести от себя смерть? Но для чего? Почему?
– Потому что они попросили об этом, – ответил я.
– И что из того?
– Это акт послушания. Из послушания возникает дисциплина, из дисциплины возникает способность к самоконтролю, из самоконтроля вырастает сила, способная подчинить силы разложения. Послушание направлено против энтропии. Энтропия – наш враг.
– До чего ж ты красноречив.
– Красноречие не грех.
Он рассмеялся и не ответил. Я видел, что он на грани, что он балансирует на лезвии ножа между здравым смыслом и сумасшествием, и я, всю свою жизнь проведший на этой грани, не собирался подталкивать его. Время шло. Образы Оливера и меня самого отступили и утратили реальность. Я не таил зла на Эли: эта ночь принадлежала ему. В конце концов он начал рассказывать мне об эссе, которое написал в шестнадцать лет, когда заканчивал школу, эссе о моральном крахе Западной Римской империи, выразившемся в вырождении латыни в различные романские языки. Он даже сейчас довольно неплохо помнил написанное – тогда и приводил наизусть обширные цитаты, а я слушал в пол-уха, лишь из вежливости изображая внимание и ничего больше, поскольку, хоть это эссе и казалось мне превосходным, достойным удивления творением ученого любого возраста и явно поразительным для шестнадцатилетнего мальчика, в данной ситуации я не испытывал особого желания вдаваться в тонкие этические материи, присутствовавшие в этапах развития французского, испанского и итальянского языков. Но постепенно до меня стали доходить мотивы Эли, побудившие его рассказывать мне эту историю, и я стал слушать внимательнее: он, оказывается, исповедовался передо мной. Поскольку то эссе он написал для конкурса, организованного неким престижным ученым обществом, и занял первое место, получив в результате хорошую стипендию, позволившую ему учиться в колледже, вся его научная карьера была построена на этой статье. Ее напечатали в одном из основных филологических журналов, и он стал знаменитостью в этом маленьком ученом мирке. Будучи всего лишь первокурсником, он уже удостаивался восхищенных упоминаний в примечаниях других ученых; двери всех библиотек были открыты перед ним; у него никогда не появилось бы возможности отыскать ту самую рукопись, которая привела нас в Дом Черепов, не напиши он свое виртуозное эссе, позволившее ему стать известным.
– Но, – продолжал он все тем же бесцветным голосом, которым толковал про неправильные глаголы, – основная идея той работы принадлежала не мне.
Он ее украл. 
Ага! Вот он, грех Эли Штейнфельда! Никаких пустяковых грешков на сексуальной почве, никаких детских опытов содомии или коллективной мастурбации, никаких кровосмесительных объятий со слабо протестующей маменькой, но преступление интеллектуальное, худшее из всего, что только могло быть. Ничего удивительного, что ему не хотелось в нем признаваться. Но теперь убийственная правда лилась из него сплошным потоком. Он рассказал, что однажды его отец, обедавший в забегаловке с автоматами на Шестой авеню, случайно обратил внимание на небольшого, седого, бесцветного человечка, сидевшего в одиночестве и погруженного в изучение толстой, громоздкой книги. Это был талмуд по лингвистическому анализу, «Диахронические и синхронические аспекты языка» Зоммерфельда. Название книги было бы пустым звуком для Штейнфельда-старшего, если бы незадолго до того он не выкроил немалую для их скромного семейного бюджета сумму в шестнадцать с половиной долларов на покупку экземпляра этой книги для Эли, который больше не мог жить без нее. При виде объемистого фолианта наступает потрясение узнавания. Прилив родительской гордости: мой сын – филолог. Взаимные представления. Разговор. Контакт налаживается сразу: одному эмигранту среднего возраста в забегаловке нечего опасаться другого. «Мой сын, – говорит мистер Штейнфельд, – читает эту же книгу!» Изъявления восторга. Новый знакомый оказался выходцем из Румынии, бывшим профессором лингвистики из университета в Клуже; из Румынии бежал в 1939 году в надежде добраться до Палестины, но вместо этого кружным путем, через Доминиканскую Республику, Мексику и Канаду, попал в Соединенные Штаты. Оказавшись не в состоянии получить где бы то ни было работу преподавателя, перебивался любыми заработками: был мойщиком посуды в китайском ресторане, корректором недолго просуществовавшей газетенки на румынском, оператором мимеографа в информационной службе для перемещенных лиц и тому подобное. И все это время он прилежно работал над главным трудом своей жизни, структурным и философским анализом заката латыни в период раннего Средневековья. Он сообщил отцу Эли, что рукопись уже написана на румынском, и он даже начал переводить ее на английский, но перевод идет очень медленно, поскольку он до сих пор не в ладах с английским, ведь голова у него плотно забита всякими другими языками. Он мечтает о том, чтобы закончить книгу, найти издателя и на вырученные деньги уехать в Израиль. «Мне нужно встретиться с вашим мальчиком», – вдруг говорит румын. У отца Эли мгновенно просыпается подозрительность. Может быть, это какой-нибудь извращенец? Любитель мальчиков? Нет! Это почтенный пожилой еврей, ученый, меламед , член Международного общества жертв фашизма; неужели он может причинить какое-то зло Эли? Обмен номерами телефонов. Договоренность о встрече.
На следующий день Эли приходит в жилище румына: небольшая комнатушка, забитая книгами, рукописями, научными журналами на десятке языков. Вот, говорит этот достойный человек, прочитай это, это и это, мои статьи, мои теории; и он сует в руки Эли листки папиросной бумаги с густо напечатанным, через один интервал, почти без полей текстом. Эли спешит домой, он читает, его ум кипит. Вот это да! Старичок-то, оказывается, в полном уме! Воспламененный Эли клянется выучить румынский, чтобы стать секретарем своего нового друга, помочь как можно быстрее перевести его творение. Они вдвоем, мальчик и старик, лихорадочно обсуждают планы сотрудничества. Они строят замки в Румынии. Эли, не имеющий собственных денег, ксерокопирует рукописи, чтобы какой-нибудь гой  из соседней квартиры, заснувший с сигаретой, не уничтожил научные труды целой жизни бессмысленным поджогом. Каждый день Эли после школы спешит в маленькую захламленную комнатушку. Но однажды никто не отзывается на его стук. О горе! Вызывается сторож, ворчащий и дышащий перегаром; он открывает своим ключом дверь, там лежит румын с пожелтевшим лицом, уже окоченевший. Общество беженцев оплачивает похороны. Тут появляется племянник, таинственным образом ни разу не упоминавшийся ранее, и увозит все книги, все рукописи в неизвестном направлении. Эли остается с ксерокопиями. Что теперь? Как ему стать той движущей силой, при помощи которой человечество сможет познакомиться с этой работой? Есть идея! Конкурс на стипендию! Он как одержимый сидит часами за пишущей машинкой. В его мозгу расплывается грань между ним самим и его почившим знакомым. Теперь они соавторы; через меня, думает Эли, этот великий человек говорит из могилы. Сочинение закончено, и у Эли не возникает ни малейших сомнений в его ценности: это просто шедевр. Вдобавок ему доставляет особое удовольствие осознание того, что он спас результаты трудов целой жизни незаслуженно забытого ученого. Он посылает требуемые шесть экземпляров в комиссию по проведению конкурса; весной приходит заказное письмо, в котором сообщается, что он занял первое место. Его вызывают в мраморный зал для получения грамоты и чека на сумму, о которой он не мог и мечтать, после чего следуют взволнованные поздравления от жюри, состоящего из знаменитых профессоров. Вскоре приходит первый запрос о публикации в специальном журнале. Его карьере положено начало. Лишь впоследствии Эли осознает, что он почему-то совершенно забыл в своем победоносном сочинении воздать должное автору работы, на которой основывались его идеи. Ни слов признательности, ни примечаний, ни единой ссылки.
Это упущение приводит его в замешательство, но он чувствует, что уже поздно исправлять оплошность, да и запоздалое выражение признательности не приносит облегчения. Проходит все больше времени, сочинение уже в печати, по поводу него уже ведутся научные споры. Эли живет в страхе, ожидая в любой момент, что вдруг появится какой-нибудь пожилой румын, сжимающий пачку таинственных журналов, напечатанных в довоенном Бухаресте, и закричит, что этот бесстыжий молодой человек без зазрения совестя украл мысли его старшего, уважаемого коллеги, несчастного доктора Николеску. Но обличающий румын не появился. Прошло несколько лет, и вот уже перед окончанием колледжа ряд крупнейших университетов борются за честь принять у себя Эли для дальнейших исследований на одном из факультетов.
Весь этот прискорбный эпизод, как сказал Эли в заключение, может служить метафорой его интеллектуальной жизни: сплошной обман, отсутствие глубины, все основные идеи заимствованы. Ему удалось добиться немалого, выдав компиляцию за оригинальный труд, добавив к этому бесспорные навыки в усвоении синтаксиса мертвых языков, но он не сделал никакого вклада в копилку знаний человечества, что в его возрасте было бы вполне простительно, если бы он не заработал жульническим путем преждевременной репутации наиболее глубокого мыслителя, появившегося в лингвистике со времен Бенджамина Вурфа. А что же Эли представлял собой на самом деле? Голем, дутая величина, мыльный пузырь от филологии. Сейчас от него ждали чудес интуиции, а что он мог дать? Ему больше нечего предложить, как он с горечью сказал мне. Он уже давно воспользовался последними листами рукописи румынского профессора.
Наступила ужасная тишина. Я не мог смотреть на него. Это было больше, чем исповедь: это было харакири. Эли уничтожил себя прямо у меня на глазах. Да, меня никогда не покидали подозрения относительно предполагаемой глубины интеллекта Эли, поскольку, хоть у него и был острый ум, его представления всегда производили на меня странное впечатление вторичности; и все же я и представить себе не мог, что он способен на такое мошенничество, на воровство. Что мог я ему сейчас сказать? Поцокать языком на манер священника и пробормотать: «Да, дитя мое, тяжкий грех ты совершил»? Он это и так знает. Сказать, что Бог простит его, потому что Бог есть любовь? Я в это и сам не верю. Может быть, воспользоваться словами Гёте: «Освобождение от греха через добрые дела все еще возможно». Эли, иди осушай болота, строй больницы и пиши новые замечательные, некраденые статьи, и у тебя все будет хорошо. А он сидел и ждал отпущения, ждал Слова, которое снимет с его души этот камень. Лицо его было неподвижным, глаза – опустошенными. Я пожалел, что он не исповедовался в каком-нибудь невинном плотском грешке. Оливер всего-навсего поимел своего приятеля, что для меня и грехом-то не считалось, а лишь доброй забавой; следовательно, муки Оливера были надуманными, они были производной конфликта между естественными позывами тела и навязываемыми обществом установками. В Афинах времен Перикла ему не в чем было бы признаваться. Грех Тимоти, в чем бы он ни состоял, наверняка был таким же мелкотравчатым, происходящим не от каких-то моральных абсолютов, а от местечковых племенных табу: наверное, он переспал с горничной или подглядывал за совокуплением родителей. Мое же прегрешение имеет более сложный характер, поскольку мне доставила удовольствие гибель других людей, возможно, я даже стал виновником их гибели, но даже это было незначительным происшествием в духе Генри Джеймса, довольно несущественным, если как следует разобраться. Но только не поступок Эли. Если плагиат – основа его блестящих научных достижений, тогда у Эли вообще нет никакой основы: у него нет ничего за душой, он пуст, а какое отпущение можно дать ему в этом случае? Ладно, сегодня Эли уже пытался отделаться отговоркой, теперь моя очередь. Я встал, подошел к нему, взял его за руки, поднял и сказал магические слова: раскаяние, искупление, прощение, избавление . Всегда стремись к свету, Эли. Ни одна душа не может быть проклята навеки. Работай в поте лица, отдай своему делу все силы, старайся достичь мира с самим собой, и милость Всевышнего не оставит тебя, поскольку все твои слабости исходят от Него, и Он не станет карать тебя, если ты докажешь, что способен переступить через содеянное.
Он машинально кивнул и ушел. Я вспомнил о Девятом Таинстве и подумал: увижу ли его вновь? Некоторое время я расхаживал по комнате, погруженный в мысли. Потом Сатана воспламенил меня, и я пошел к Оливеру.

39. Оливер

– Я знаю всю твою историю, – сказал Нед. – Мне все известно.
Он застенчиво улыбнулся мне. Его ласковые, коровьи глаза смотрят в мои.
– Не надо бояться того, что ты есть, Оливер. Ты никогда не должен этого бояться. Неужели ты не понимаешь, насколько важно знать себя, проникнуть в свою душу как можно глубже, а потом действовать на основе того, что ты там обнаружишь ? Но вместо этого очень много людей воздвигают глухие стены внутри себя, стены, сделанные из бессмысленных отвлеченных понятий. Множество всяких «нельзя» и «не полагается». Зачем? Что в этом хорошего?
Лицо у него сияет. Искуситель, дьявол. Должно быть, Эли ему все рассказал. Про Карла и меня, про меня и Карла. Мне захотелось снести Эли башку. Нед ходил вокруг меня кругами, ухмылялся, передвигался, как кот, как борец, готовый к прыжку. Говорил он тихо, почти мурлыкал.
– Давай, Ол. Расслабься. Лу-Энн ничего не узнает. Я не из тех, кто станет трепаться об одном поцелуйчике. Пойдем, Ол, давай, давай сделаем это. Мы ведь не чужие. Хватит нам быть порознь. Это ты, Оливер, это подлинный ты, там, внутри, что пытается выбраться наружу, и наступил подходящий момент, чтобы его выпустить. Ну что же ты, Ол? Что же ты? Это твой шанс. Вот я.
И он подошел ко мне поближе. Посмотрел на меня снизу вверх. Низенький, маленький Нед, мне по грудь. Его пальцы слегка прикоснулись к моей руке.
– Нет, – сказал я, тряхнув головой. – Не трогай меня, Нед.
Он продолжал улыбаться. Поглаживать меня.
– Не отвергай меня, – прошептал он. – Не отказывайся от меня. Потому что, если ты это сделаешь, ты откажешься от самого себя, ты отвергнешь реальность своего собственного существования, а разве ты способен на это, Оливер? Нет, если хочешь жить вечно. Я – полустанок на твоем пути. В глубине души мы оба знаем это уже много лет. А теперь это вышло наружу, Ол, все вышло на поверхность, все сошлось, Ол, все сошлось в этом месте, в этой комнате, этой ночью. Да? Да? Скажи «да», Оливер. Скажи «да»!

40. Эли

Я перестал понимать, кто я и где я. Я был в трансе, в тумане, в коме. Будто призрак самого себя бродил я по залам Дома Черепов, проплывал по прохладным ночным коридорам. Каменные изображения черепов смотрели на меня со стен, ухмылялись мне. Я ухмылялся им в ответ. Я подмигивал, посылал им воздушные поцелуи, смотрел на ряд массивных, исчезающих в бесконечности дубовых дверей. Все двери плотно закрыты, и загадочные имена приходят мне на ум: это комната Тимоти, эта – Неда, здесь живет Оливер. Кто они такие? А вот и комната Эли Штейнфельда. Кого? Эли Штейнфельда. Кого? Э-ли-штейнфель-да . Ряд невразумительных звуков. Нагромождение мертвых слогов. Э. Ли. Штейн. Фельд. Пойдем дальше. Эта комната принадлежит брату Энтони, а здесь можно найти брата Бернарда, здесь живет брат Ксавьер, а здесь – брат Клод, и брат Миклош, и брат Морис, и брат Леон, и брат Икс, и брат Игрек, а кто такие эти самые братья, что означают их имена? А вот и еще двери. Здесь должны спать женщины. Я открываю дверь наугад. Четыре койки, четыре мясистых женщины, обнаженных, разметавшихся на скомканных простынях. Все на виду. Бедра, ягодицы, груди, лона. Лица спящих с раскрытыми ртами. Я могу подойти к ним, могу войти в них, могу обладать ими, всеми четырьмя по очереди. Но нет. Дальше, туда, где нет крыши, где сквозь неприкрытые балки мерцают звезды. Здесь прохладней. Черепа на стенах. Капель фонтана. Я прошел по общим помещениям. Здесь мы принимаем наставления в Восемнадцати Таинствах. Здесь мы занимаемся священными упражнениями. Здесь мы питаемся нашей особой пищей. А здесь – это отверстие в полу, этот омфал , здесь пуп земли, ворота в Преисподнюю. Я должен спуститься. Теперь вниз. Запах плесени. Света нет. Угол спуска становится более пологим: это не пропасть, а лишь подземный ход, и я это помню. Я уже проходил по нему, с другой стороны. Преграда в виде каменной плиты. Она подается, подается! Туннель идет дальше. Вперед, вперед, вперед. Тромбоны и бассетгорны, хор басов, в воздухе вибрируют слова Реквиема: «Rex tremendae majestatis, qui salvandos salva gratis, salva me, fons pietatis». Наружу! Я выбираюсь из отверстия, через которое впервые вошел в Дом Черепов. Передо мной бесплодные пустыри, колючая пустыня. За спиной у меня Дом Черепов. Надо мной звезды, полная луна, свод небесный. Что теперь? Я неуверенно прошел по открытому пространству, мимо очерчивающих его границу каменных черепов, размером с баскетбольный мяч, и двинулся по узкой тропинке, уходящей в пустыню. У меня не было никакой определенной цели. Ноги сами несли меня. Я шел часы, дни, недели. Потом я увидел справа от себя огромный приземистый валун с грубой темной поверхностью: дорожный указатель, гигантский каменный череп. При лунном свете глубоко высеченные черты выглядели резко и зловеще, в черных провалах затаились озера ночи. Займемся медитацией прямо здесь, братия. Будем созерцать череп, скрывающийся под лицом. Я преклонил колени и, воспользовавшись приемами, которым меня научил благочестивый брат Энтони, послал свою душу вперед, объял огромный каменный череп, и очистился от уязвимости перед смертью. Череп, я знаю тебя! Череп, я не боюсь тебя! Череп, я ношу твоего собрата у себя под кожей! И я посмеялся над черепом, и позабавил себя, превратив его сначала в гладкое белое яйцо, потом – в шар розового алебастра с желтоватыми прожилками, а затем – в хрустальную сферу, в глубины которой я погрузился. Сфера показала мне золотые башни погибшей Атлантиды. Она показала мне косматых людей в звериных шкурах, скачущих при свете факелов перед изображениями быков на стенах задымленной пещеры. Она показала мне безмолвного Оливера, в изнеможении лежащего в объятиях Неда. Я снова превратил сферу в грубо высеченный из черной глыбы череп и, удовлетворенный, пошел по тернистой тропе обратно к Дому Черепов. Я не стал спускаться в подземный ход, а вместо этого зашел за угол здания и прошелся вдоль длинной стены того крыла, где мы внимали наставлениям братьев, пока не добрался до конца здания, откуда тропинка вывела меня к возделываемым полям. При лунном свете я стал искать сорняки, но не нашел ни одного. Я погладил маленькие кустики перца. Я благословил ягоды и корни. Это священная пища, чистая пища, это пища жизни вечной. Я опустился на колени между рядов растений на прохладную, сырую, раскисшую почву и помолился о даровании мне прощения за мои грехи. Затем взошел на холмик к западу от Дома Черепов. Здесь я скинул шорты и, оставшись обнаженным в ночи, выполнил священные дыхательные упражнения, приседая, вбирая в себя темноту, смешивая ее с внутренним дыханием, извлекая из нее энергию, распределяя эту энергию по внутренним органам. Тело мое растворилось. Я лишился массы и веса. Плыл, танцевал в воздушном столбе, на века задержав дыхание. Я парил в вечность, приблизившись к состоянию истинной благодати. А теперь наступил подходящий момент для выполнения упражнений, что я и сделал. Все движения давались мне с легкостью и ловкостью, которых я еще ни разу не достигал. Я наклонялся, крутился, прыгал, поднимался в воздух, хлопал в ладоши, испытал каждый мускул. Я испытал всего себя до остатка.
Наступал рассвет.
Первые лучи солнца упали на меня из-за восточных холмов. Я встретил восход сидя и смотрел на это пятно розового света, увеличивающееся над горизонтом, и пил солнечное дыхание. Глаза мои превратились в два светоприемника: священное пламя попадало сквозь них в лабиринт моего тела. Я полностью контролировал весь процесс, распределяя чудесный огонь по своему желанию, направляя тепло то в левое легкое, то в селезенку, то в печень, то в правое колено. Солнце прорвало линию горизонта и появилось во всей красе в виде идеальной сферы; красный цвет рассвета резко перешел в утреннее золото, и я принял дозу его излучения.
Через некоторое время в состоянии экстатического восторга я вернулся к Дому Черепов. Когда я приблизился ко входу, из тоннеля вынырнула какая-то фигура: Тимоти. Ему каким-то образом удалось разыскать свою одежду. На лице у него застыло жесткое, напряженное выражение, зубы стиснуты, в глазах мука. При виде меня он скорчил гримасу и сплюнул. Никак больше не отреагировав на мое присутствие, он быстро зашагал прочь через открытое пространство по направлению к тропинке.
– Тимоти!
Он не остановился.
– Тимоти, куда ты идешь? Ответь мне, Тимоти! Он повернулся и, бросив на меня взгляд, исполненный ледяного презрения, сказал:
– Выхожу из игры, старик. А ты-то какого черта слоняешься здесь в такую рань?
– Ты не можешь уйти.
– Не могу?
– Это разрушит Вместилище, – сказал я.
– Плевать я хотел на Вместилище. Ты что, думаешь, я собираюсь провести остаток жизни в этом прибежище для идиотов? – Он покачал головой. Выражение его лица смягчилось, и он продолжал уже не столь резким тоном: – Послушай, Эли, приди в себя. Ты пытаешься жить в мире фантазий. Из этого ничего не получится. Нам надо возвращаться в реальный мир.
– Нет.
– Те двое безнадежны, но ты-то, может быть, еще не потерял способности мыслить разумно. Мы можем позавтракать в Финиксе, а с первым же самолетом вылетим в Нью-Йорк.
– Нет.
– Последний шанс.
– Нет, Тимоти.
Он пожал плечами и отвернулся от меня.
– Ладно, тогда оставайся со своими шизанутыми друзьями. С меня хватит, старик. Сыт по горло!
Я стоял, застыв на месте, пока он пересекал открытое пространство, проходил между двумя маленькими каменными черепами в песке и приближался к началу тропинки. У меня не было никакого способа убедить его остаться. Этот момент был неизбежен с самого начала: Тимоти был не таким, как мы; ему не довелось пережить того, что пережили мы; у него не было наших мотивов; его никогда не заставить пройти полный курс Испытания. В течение бесконечного мгновения я просчитал свои возможности и вступил в контакт с силами, определяющими судьбу Вместилища. Я спросил, наступил ли подходящий момент, и получил ответ: «Да, время пришло». И я побежал за ним.
Добравшись до ряда черепов, я быстро опустился на колени, поднял один из них с земли – мне пришлось нести его обеими руками, поскольку он весил, как я полагаю, фунтов двадцать-тридцать, – и побежал дальше. Тимоти я настиг как раз в том месте, откуда начиналась тропа. Одним ловким движением я поднял каменный череп над его головой и изо всей силы ударил им Тимоти по затылку. Через кусок базальта к моим пальцам передалось ощущение проламывающейся кости. Он упал, даже не вскрикнув. Каменный череп покрылся кровью; я уронил его, и он остался лежать там, куда упал. Золотистые волосы Тимоти окрашивались кровью, и эти красные потеки распространялись удивительно быстро. Теперь, сказал я себе, необходимо найти свидетелей и устроить соответствующий обряд. Я оглянулся на Дом Черепов. Мои свидетели уже были на месте. Обнаженный Нед и брат Энтони в своих выцветших голубых шортах стояли перед фасадом. Я пошел к ним. Нед кивнул: он все видел. Я упал на колени перед братом Энтони, а он положил мне на пылающий лоб прохладную ладонь и мягко произнес:
– Девятое Таинство таково: ценой жизни всегда должна быть только жизнь. Знай, о Благороднорожденный, что вечность должна быть уравновешена уничтожением.
И еще он сказал:
– Поскольку жизнь означает ежедневное умирание, то, умирая, мы будем жить вечно.

41. Нед

Я пытался вытащить Оливера, чтобы он помог похоронить Тимоти, но он остался сидеть надутым в своей комнате, как Ахилл в своем шатре. Поэтому вся работа легла на наши с Эли плечи. Оливер не открыл дверь, он не откликнулся на мой стук даже недовольным ворчанием. Я оставил его и присоединился к группе перед зданием. У Эли, стоявшего рядом с павшим Тимоти, был поистине неземной, преображенный вид: он сиял. Лицо его пылало, а тело блестело от пота в утреннем свете. Вокруг него стояли четверо братьев, четверо Хранителей: братья Энтони, Миклош, Ксавьер и Франц. Они выглядели спокойными и, похоже, были удовлетворены тем, что произошло. Брат Франц принес инструменты для рытья могилы: кирки и лопаты. Брат Энтони сказал, что кладбище неподалеку отсюда, в пустыне.
Вероятно, по причинам чистоты обряда братья не касались тела. Я сомневался, что мы с Эли сумеем пронести Тимоти дальше, чем на десять ярдов, но Эли не дрогнул. Присев на колени, он переплел лодыжки трупа и, подставив плечо под икры Тимоти, показал мне знаком браться посередине. Мы повернули и вместе подняли неподвижную двухсотфунтовую груду с земли, слегка пошатываясь. Вслед за братом Энтони мы с Эли зашагали к кладбищу, а остальные братья держались где-то позади.
Хотя рассвело совсем недавно, солнце уже палило нещадно, и усилия, затрачиваемые на переноску этого ужасного груза сквозь колышущийся раскаленный воздух пустыни, привели меня в полугаллюцинозное состояние: открылись поры на коже, колени подкашивались, перед глазами все расплывалось, горло будто сдавила невидимая рука. Передо мной начали прокручиваться повторные замедленные кадры звездного часа Эли; наиболее значительные моменты отмечались стоп-кадром. Я увидел, как Эли бежит, как наклоняется, чтобы схватить тяжелую базальтовую глыбу, потом снова гонится за Тимоти, настигает его, раскручивается словно толкатель ядра. Неожиданно рельефно вздуваются мышцы на его правом боку, Эли удивительно плавно протягивает руку, будто собираясь легонько стукнуть Тимоти по спине, но вместо этого аккуратно и точно направляет каменный череп в более хрупкий череп Тимоти. Тимоти сгибается, падает, неподвижно лежит. И снова. Снова. Снова. Погоня, нападение, удар опять и опять прокручиваются в мозгу, как ролик кинохроники. На эти кадры накладываются картинки с другими знакомыми образами смерти, проплывающими призрачной кисеей: изумленное лицо Ли Харви Освальда, к которому приближается Джек Руби; бесформенная фигура Бобби Кеннеди на кухонном полу; отрезанные головы Мишимы и его спутника, аккуратно положенные на генеральский стол; римский воин, протыкающий копьем фигуру на кресте; ослепительный гриб, вздымающийся над Хиросимой. И снова Эли, снова описывающий траекторию древний тупой предмет, снова удар. Время остановки. Поэзия уничтожения. Я споткнулся и чуть не упал, но красота этих образов поддержала меня, наполнив мои потрескивающие суставы и пылающие мышцы новой силой, и я удержался на ногах, прилежный носилыцик трупа, с трудом бредущий по крошащейся, пропитанной щелочью почве.
– Мы пришли, – объявил брат Энтони. Неужели это кладбище? Я не увидел надгробных камней, вообще никаких знаков. Низенькие серые растения с кожистыми листьями разбросаны беспорядочными пятнами по пустому полю. Тогда я пригляделся повнимательней, воспринимая окружающее со странной отчетливостью изнеможения, и заметил отдельные неровности на поверхности земли: то участок, казавшийся просевшим на несколько дюймов, то небольшое возвышение, будто здесь были какие-то колебания почвы. Мы бережно опустили Тимоти, и мое освобожденное от груза тело показалось мне невесомым: я действительно подумал, что сейчас поднимусь в воздух. Ноги у меня дрожали, а руки, помимо моей воли, поднялись на уровень плеч. Передышка была недолгой. Брат Франц подал нам лопаты, и мы начали копать могилу. Он один нам помогал: остальные трое Хранителей стояли поодаль, как истуканы, безмолвные, отстраненные. Земля была комковатой и мягкой: вероятно, все силы сцепления молекул были выжжены солнцем Аризоны за десятки миллионов лет. Мы рыли как рабы, как муравьи, как машины, втыкая лопаты и поднимая, втыкая и поднимая, втыкая и поднимая; каждый из нас делал свою маленькую ямку, а потом три ямки соединялись. Время от времени мы залезали на чужую территорию; один раз Эли чуть не пробил мне киркой босую ступню. Но вот работа закончена. Выкопанная нами яма имела футов семь в длину, три – в ширину и четыре – в глубину.
– Достаточно, – произнес брат Франц.
Тяжело дыша, обливаясь потом, испытывая головокружение, мы сложили инструмент и отступили назад. Я был на грани истощения и еле держался на ногах. Приступ сухих рвотных позывов напугал меня: я поборол его, превратив в нелепую икоту. Брат Энтони сказал:
– Опустите покойника в землю.
Как это? Ничем не накрыв? Бросать землю прямо на лицо? Прах к праху? По всей видимости, так и нужно. Собрав остатки сил, мы подняли Тимоти, перетащили через вынутый грунт и опустили вниз. Он лежал на спине, его разбитая голова покоилась на мягкой земле, а глаза – было ли в них удивленное выражение? – смотрели на нас. Эли потянулся, закрыл ему глаза и слегка повернул голову набок, после чего Тимоти стал больше похож на спящего, лежавшего в более удобной для вечного покоя позе. Четверо Хранителей заняли места у четырех углов могилы. Братья Миклош, Франц и Ксавьер положили руки на свои медальоны и склонили головы. Брат Энтони, глядя прямо перед собой, произнес короткую молитву на том певучем, неразборчивом языке, на котором братья общались со жрицами (язык ацтеков? атлантов? кроманьонцев?). Затем, на последних фразах переключившись на латынь, произнес то, что впоследствии Эли, подтвердив мою догадку, определил как текст Девятого Таинства. Потом жестом велел нам засыпать могилу. Схватив лопаты, мы начали сбрасывать землю. Прощай, Тимоти! Драгоценный отпрыск истинных американцев, наследник восьми поколений лучшей породы! Кто теперь вступит во владение твоими капиталами, кто будет нести дальше фамильное имя? Прах к праху. Тонкий слой песка Аризоны покрывает дородное тело. Мы вкалываем как роботы, Тимоти, и ты исчезаешь из виду. Как и было предначертано с самого начала. Как написано в «Книге Черепов» десять тысяч лет тому назад.
– Все обычные занятия на сегодня отменяются, – сказал брат Энтони, когда могила была засыпана и земля утрамбована. – Мы проведем день, погрузившись в медитацию, не будем принимать пищи, посвятив себя раздумьям о Таинствах.
Но прежде чем мы смогли приступить к раздумьям, нам пришлось еще поработать. Мы вернулись в Дом Черепов, намереваясь первым делом омыться, и обнаружили в коридоре перед комнатой Оливера брата Леона и брата Бернарда. Их лица были как маски. Они показали внутрь. Оливер лежал навзничь, раскинувшись на своей койке. Очевидно, он позаимствовал нож на кухне и с искусством хирурга, которым ему уже никогда не стать, свел счеты с жизнью, вспоров себе живот и перерезав горло, не пощадив даже предательского отростка между ног. Глубокие разрезы были сделаны твердой рукой: оставшись дисциплинированным до конца, несгибаемый Оливер предал себя смерти, проявив характерную приверженность к методичности. Довести такое дело до конца я был способен не в большей степени, чем научиться ходить по лунному лучу, но Оливер всегда обладал необычайной способностью концентрации. С удивительной бесстрастностью разглядывали мы дело рук его. Многие вещи способны вызвать у меня тошноту, как и у Эли, но в этот день исполнения Девятого Таинства я лишился всех подобных слабостей.
– Есть один среди вас, – произнес брат Энтони, – кто отказался от вечности ради своих братьев из четырехсторонней фигуры, так чтобы они смогли постичь значение самоотрицания.
Да. И мы во второй раз побрели к кладбищу. А потом, за грехи свои, я отскребал толстые запекшиеся потеки крови в комнате, которая принадлежала Оливеру. И наконец омылся и сел в одиночестве в своей келье, размышляя о Таинствах Черепа.

42. Эли

Лето тяжко навалилось на землю. Небо содрогается от одуряющей жары. Все кажется предопределенным и должным образом спланированным. Тимоти спит. Оливер спит. Нед и я остаемся. За эти месяцы мы налились силой, а кожа наша потемнела от солнца. Мы живем в каком-то полусне, безмятежно преодолевая дневной круг забот и обрядов. Мы еще не стали полноценными братьями, но срок нашего Испытания близится к концу. Через две недели после того дня, когда мы копали могилы, я постиг ритуал с тремя женщинами, и с тех пор не испытывал ни малейших затруднений в усвоении всего, чему бы ни учили меня братья.
Дни проносятся сплошным потоком. Здесь мы находимся вне времени. Когда мы впервые появились у братьев? В апреле? Какого года? А какой год идет сейчас? Полусон, сон наяву. Иногда мне кажется, будто Оливер и Тимоти были персонажами другого сна, привидевшегося мне давным-давно. Я стал уже забывать их черты. Светлые волосы, голубые глаза, да, помню, а что еще? Какие у них были носы, насколько выпуклы были лбы? Их лица ускользают. Тимоти и Оливер ушли, а мы с Недом остаемся. Я еще помню голос Тимоти, теплый, гибкий, хорошо управляемый, красиво модулированный, с легким аристократическим прононсом. И голос Оливера, сильный, чистый тенор, с отчетливыми и твердыми тонами, с нейтральным акцентом, английский американских прерий. Благодарность свою им выражаю. Они умерли для меня.
Этим утром вера моя поколебалась, лишь на мгновение, но мгновение это было ужасно: бездна неуверенности разверзлась подо мной после стольких месяцев беззаветной твердости, и увидел я чертей с вилами, и услышал пронзительный смех Сатаны. Возвращаясь с полей, я случайно взглянул через скудную ровную почву на то место, где лежали Тимоти и Оливер, и неожиданно тонкий скрипучий голосок в голове у меня спросил: «Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто? Откуда ты можешь это знать? Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему стремишься?» Я позвал вспышку оглушающего страха и представил, будто заглядываю покрасневшими глазами в обдающее холодом будущее и вижу себя увядающим и высыхающим, превращающимся в прах в пустом, продуваемом ветрами мире. Мгновенное сомнение покинуло меня так же неожиданно, как и появилось. Возможно, это был какой-то бродячий сгусток неясно выраженного недовольства, бесцельно перекатывавшийся через весь континент к Тихому океану, ненадолго задержавшийся, чтобы лишить меня уверенности. Потрясенный только что пережитым, я бросился в Дом, собираясь отыскать Неда и рассказать ему об этом, но, уже почти дойдя до его комнаты, решил, что эпизод слишком ничтожен, чтобы делиться им с Недом. Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто ? Как я вообще мог усомниться? Странный откат, Эли.
Дверь в комнату Неда была открыта. Заглянув внутрь, я увидел, что он сидит сгорбившись, уронив лицо в ладони. Каким-то образом он ощутил мое присутствие; быстро подняв голову, сменил выражение лица, скрыв мимолетное отчаяние или подавленность за маской подчеркнутого спокойствия. Но в глазах его застыло напряжение, и мне показалось, что я увидел в них навернувшиеся слезы.
– Ты тоже это почувствовал? – спросил я.
– Что почувствовал? – Слова Неда прозвучали почти вызывающе.
– Ничего. Ничего. – Легкое пожатие плечами. Откуда ты можешь это знать?  Мы играли друг с другом, притворялись. Но сомнение в то утро было общим. Зараза коснулась нас обоих. Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему стремишься?  Я почувствовал, как между нами поднимается стена, не позволяющая мне поведать ему о своих страхах или спросить, отчего у него такой смятенный вид. Оставив его, я пошел к себе, чтобы омыться, а потом пойти на завтрак. Мы с Недом сидели вместе, но почти не разговаривали. После завтрака должна была состояться наша утренняя встреча с братом Энтони, но я каким-то образом почувствовал, что идти не стоит, и вместо этого вернулся в свою комнату. Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто ? В замешательстве я встал на колени перед огромной мозаичной маской-черепом на стене, глядя на нее немигающим взглядом, позволив себе поглотить ее, заставив мириады крошечных кусочков обсидиана, бирюзы, нефрита и перламутра слиться, поплыть и видоизмениться, пока череп не облекся для меня в плоть и я не увидел лицо поверх выступающих костей, потом еще одно, и еще, целый ряд лиц, колышущихся, постоянно перемещающихся. Вот я увидел Тимоти, и тут же череп надел на себя более тонкие черты Оливера, а теперь я вижу отца, мгновенно превратившегося в мою мать. Откуда ты можешь это знать ? Брат Энтони посмотрел на меня со стены, обращаясь ко мне на неведомом наречии, и тут же превратился в брата Миклоша, что-то бормочущего про погибшие континенты и забытые пещеры.
Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему стремишься ? А теперь я видел ту худенькую, робкую девушку с крупным носом, которую полюбил в Нью-Йорке с первого взгляда, и мне пришлось припоминать ее имя – Мики? Мики Бернштейн? – и я сказал: «Привет, я уехал в Аризону, как и говорил», но она не ответила: думаю, она уже забыла, кто я такой. Вместо нее появилась мрачная девица из мотеля в Оклахоме, а потом – полногрудый суккуб, проплывший мимо меня той ночью в Чикаго. Снова услышал я пронзительный смех из бездны; неужели мне опять предстоит пережить такие же мгновения иссушающего сомнения? Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто ? На меня вдруг пристально посмотрел доктор Николеску с серым лицом, печальными глазами: покачивая головой, он упрекал меня в своей мягкой примирительной манере за нечестное отношение к себе. Я не оправдывался, но не вздрогнул и не отвел глаза, потому что вина моя была снята с меня. Не смежив уставших век, я смотрел на него, пока он не пропал. Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему стремишься ? Появилось лицо Неда. Снова Тимоти. Лицо Оливера. Потом – мое собственное, лицо самого Эли, основного инициатора путешествия, незадачливого вождя Вместилища. Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто ? Я изучил свое лицо, пожалел о его изъянах, подчинил своей воле, вернул его в пухлое, одутловатое состояние времен детства – потом снова провел сквозь время к настоящему, к новому и незнакомому Эли на Дома Черепов, а от этого Эли перешел к тому, которого еще никогда не видел: к Эли из грядущего, к Эли, стоящему вне времени, бесстрастному, флегматичному, к ставшему братом Эли с лицом из дубленой кожи, с лицом из камня. Рассматривая того Эли, я слышал неотступный голос Врага: «Откуда ты можешь это знать? Откуда ты можешь это знать? Откуда ты можешь это знать?»  Он спрашивал снова и снова, барабанил меня этим вопросом, пока отзвуки не слились в единый бесформенный раскатистый грохот. И не было у меня ответа для Него, и я вдруг оказался на темной полярной равнине, вцепившись во Вселенную, покинутую богами, и думал: «Я пролил кровь своих друзей, а ради чего? Ради этого?» Но потом силы вернулись ко мне, и я прокричал в ответ на Его раскатистые насмешки, что опираюсь на веру, что я уверен, потому что уверен. «Верую! Верую! Я лишаю Тебя победы!» И я показал себе собственный образ, шагающий по сияющим улицам отдаленного будущего, образ Эли, ступающего по пескам чужих миров, вечного Эли, обуздавшего поток лет. И я рассмеялся. Рассмеялся и Он, и смех Его заглушил мой, но вера моя больше не пошатнулась, и Он утих, и я смеялся последним.
И вот я снова сижу, дрожащий, с пересохшим горлом, перед знакомой мозаичной маской. Метаморфозы закончились. Время видений прошло. Я недоверчиво взглянул на маску, но с ней ничего не произошло. Очень хорошо. Я исследовал свою душу и не обнаружил в ней ни капли сомнения: этот заключительный пожар выжег все еще остававшиеся там нечистоты. Поднявшись, я выхожу и быстро направляюсь к той части здания, где видны лишь голые балки на фоне открытого неба. Посмотрев вверх, я увидел огромного ястреба, кружившего высоко надо мной, темным силуэтом вырисовывавшегося в ослепительной безоблачной голубизне. Ястреб, ты умрешь, а я буду жить. В этом у меня нет сомнения. Я свернул за угол и вошел в комнату, где проходили наши встречи с братом Энтони. Брат и Нед уже были там, но они явно дожидались меня: медальон так и висел на шее брата Энтони. Нед улыбнулся мне, а брат Энтони кивнул. Понимаю , казалось, говорили они. Понимаю. Эти бури пройдут . Я встал на колени рядом с Недом. Брат Энтони снял медальон и положил маленький нефритовый череп на пол перед нами.
– Обратим наш внутренний взор на символ, который мы здесь видим, – мягко произнес он.
Да. Да. С радостью, с ожиданием, без сомнений предал я себя заново Черепу и его Хранителям.